«Еле жизнь держится, а сам о машине плачет». Записки белгородского таксиста

Совсем без макияжа, в длинном простом платье, лет около пятидесяти. Это всё я заметил, пока она подходила к машине.

Поздоровалась благожелательно. Голос тихий. Откинулась на спинку, в окошко смотрит. Ну, поехали.

— Вы бываете в Октябрьском?

У меня приглушённо играет музыка, ещё и она говорит негромко. Скорее угадал вопрос, чем услышал. Убавил звук.

— Да вы знаете, стараюсь не ездить. Очень уж опасно.

— Да, к нам теперь мало кто ездит. Боятся. А мы там живём.

— Как же вы там живёте? Страшно?

— Конечно, страшно. Я последнее время спать не могла. С рацией живём. Слушаем постоянно, куда летит, откуда. До пятого июля ещё как-то выкручивались. Иной раз и в магазин ездили на машине, и в город выезжала на работу. Они по графику нападали.

Дня четыре активно дроны шлют, из РСЗО обстреливают, а потом дня три затишье. А вот с пятого как будто приказ получили на круглосуточную работу перейти.

С того времени они каждый день по домам бить начали, по машинам. Дороги у нас стали пустыми, люди по улицам ходить перестали. Если какая машина на свой страх и риск выедет — почти тут же за ней дрон. И тут уже как повезёт.

Они теперь не только на дорогах машины атакуют, но и во дворы залетают, под навесы. Каждый день пожары — техника, дома горят. Птичник полностью сожгли; на предприятия, какие ещё есть, постоянно прилетает.

Мама у меня на соседней улице живёт. В окошко увидела — пожар там, дым. Я бегом туда. Оказалось, не дом горел, машина водоканала пылала. Они рядом что-то ремонтировали. Один рабочий так в ней и сгорел. На моих глазах в скорую помощь дрон прилетел. Слышали, наверное: это когда фельдшер погиб?

— Слышал.

— Вот. Такое творится! Сейчас все деревья и дома у нас оптоволокном опутаны, дроны за собой тянут. Такие самые опасные, про них по рации не сообщают. Не видят просто.

Связи у нас нет, никакой, света по нескольку дней не бывает. Как по подстанции лупанут — так и отключают. И в чём странность: уже несколько раз по ней прилетало, а блоками бетонными её так и не укрыли. Казалось бы, окружи блоками, и всё. Дроны до неё не доберутся. Почему-то не делают.

Я месяц назад из-за того, что связи нет, а выезжать на машине — это в рулетку играть, вынуждена была в город переехать. Чтобы на работу ходить. Дистанционно не поработаешь.

— Дом пустой стоит?

— У меня муж там. Он в теробороне. Дроны сбивает. Сейчас людей не хватает, так он почти каждый день на дежурстве. Я каждые выходные пытаюсь домой поехать, так он мне категорически запрещает. Уже второй месяц так живём.

— Так люди, наверное, большинство выехали уже?

— Ну, кто выехал, а кто и нет. Вот моя мама ни за что поедет. Переживаю за неё. И за мужа. И за дом. Сколько это ещё будет продолжаться? Верите, препараты начала пить, чтобы хоть как-то заснуть и не дёргаться каждую минуту.

— Верю, конечно. С такой жизнью и не только препараты пить начнёшь. Вот здесь высажу, нормально?

— Нормально. Ну, всего вам хорошего, товарищ водитель. И в Октябрьский никогда не заезжайте. Во всяком случае, пока война не кончится.

— Я и не собираюсь.

Дверь захлопнулась, и я развернулся. Да уж, этот посёлок у нас частенько в сводки попадает. Как и многие другие посёлки, сёла и даже городки. Скорей бы это всё закончилось.

Но вот прошло полтора часа, и у меня за спиной снова житель этого злосчастного посёлка. Худой, лысоватый, лет под семьдесят.

Я его ни о чём не спрашивал. Он поинтересовался первым:

— Вот вам, наверное, с разными людьми приходится общаться?

Вопрос риторический, скорей всего, это затравка для дальнейшего разговора. Ну что ж, поддержу:

— Конечно, приходится.

— А с нашим братом, который под обстрелом каждый день живёт, тоже приходится?

— И с братом, и с сестрой. У нас сейчас сложнее найти того, кто под обстрелом не живёт.

— Пожалуй, верно говорите. Но вот такой жести, что у нас в Октябрьском творится, вы наверняка не слышали.

— Ну почему не слышал. Вот буквально недавно высадил женщину, тоже из вашего посёлка. Много рассказала.

— Вот как! Удивительное совпадение. А она не сказала, как её зовут?

— Не-а, не сказала.

— Жаль. Очень жаль. А вы знаете, у нас же у каждого свои истории. Вот у меня недавно на глазах дрон в машину врезался. Он уже несколько минут над дорогой около моего дома кружил. Наверное, караулил. Я за ним из-за калитки наблюдал. Так руки чесались — стрельнуть бы в него. А нечем. И военных никаких, как назло, поблизости.

Караулил он, караулил и дождался. Едет белая машина, иномарка какая-то. У нас вообще-то редко уже ездят машины, только если уже очень-очень надо, и то риск, считаю, очень большой. Хотя, признаться, сам тоже иной раз выезжаю. А куда деваться?

За рулём мужик. Я выглянул, машу ему рукой, в небо показываю. А он вылупился на меня и не останавливается. Не знаю, что он подумал, но дрон своего дождался. Прямо в пассажирскую дверь и спикировал. Взрыв, понятно, машина разгорается. Никто не вылазит. Ну, думаю, делать нечего, надо спасать. Хотя бы попытаться. Вдруг он ещё живой.

Подскочил я к машине, дверцу его рванул. А он лицом на баранке, голова в крови. Рука тоже в крови. За что хвататься? Наклонился — и за ноги его. Вытащил по одной, а им тоже досталось, крови — уйма! А пожар всё ярче!

Ну, я не стал задерживаться, так за ноги его и вытянул. Немножко он о порожек пристукнулся, понятно, но вряд ли что почувствовал. Без сознания был. Оттащил я его подальше. Смотрю, из ноги сильно кровушка бежит. Чем перетянуть?

А во дворе у меня на крючке трос тряпичный для машины. Схватил его. И перетянул. Смотрю, а огонь уже на траву перекинулся. У нас бурьяны кругом, никто же не косит у дворов. Сухо, оно и разгорается.

Бегом во двор, хорошо, у меня шланг подключён был, я машину недавно помыл. Включил воду и давай тушить. Немного притушил, попробовал по рации скорую вызвать. А мне отвечают: к вам скорая не поедет. И что делать? А вы теробороне сообщите.

Ну, я же местный, знаю, как это сделать. Так и сделал. Ещё пополивал.

Смотрю — мужик в себя пришёл. Сел, ничего не понимая, смотрит на машину свою. А она уже догорает. Я больше траву тушил, боялся, огонь на дома перекинется. А он заплакал, слёзы размазывает с кровью.

Я говорю, ты чего ноешь, больно? А он: машину жалко. Машину ему жалко, сам — еле жизнь держится, а о машине плачет. Чудак человек. Тут военные подъехали. Ну и забрали его. А я думаю, пора и мне честь знать. Пора уезжать и мне.

Небо долго высматривал, рацию слушал, было пусто, как раз ехать.

На переезде догнал тётушек моего возраста, а то и старше, пакеты в руках, сумки на колёсиках. Трое их. Куда, говорю, вы, бабоньки? Тикаем, говорят. Сил больше туточки жить немае. А куда же вы? Да у город. А до города тут не близко. А почему не сообщили, транспорт какой не вызвали? Да говорили в рацию, сказали, нет у них техники.

Ну, что делать? Посадил я тётушек в машину и довёз до города. У одной тут дочка жила, так они до неё подались. Вот так вот и живём. Недавно был на одной встрече, а я моряк, смотрю, а там автобусов штук пять стоят. Возят какую-то делегацию.

И подумал, на делегацию у них автобусы всегда пожалуйста, а как тётушек из Октябрьского вывезти, так нет никого.

— Ну вы же знаете, не ездит никто в Октябрьский, боятся.

— Знаю. А нам что ж теперь? Ложись и помирай? Или вот так, сумочку на колёсиках — и тикать. А куда тикать? — он вздохнул. — Я вот из родного посёлка никуда тикать не буду. Но вот другие. Другим надо.

Высадил я дедушку в центре. Объяснил он, что идёт на встречу с детьми, будет про свою службу рассказывать. Хороший дедушка, и детям расскажет интересно. Удачи вам, жители Октябрьского. Она вам гораздо больше нужна, даже чем нам, городским.