11 ноября исполняется 205 лет Федору Михайловичу Достоевскому, и кажется, всё уже сказано-пересказано о нем: про все эти коморки, про желтые билеты, про старух, про топор, про слезинку ребенка.

ИА Регнум

Но он почему-то снова и снова приходит к нам.

Всегда приходит сам, без приглашения: больной, кашляющий — приходит и смотрит. И нам не очень уютно под этим взглядом.

Все остальные наши великие — они ведь пытались нас как-то причесать, успокоить, приютить. Вот Лев Николаевич, например: он строил дом. А Федор Михайлович пришел и этот дом поджег. И сидит, смотрит на огонь, и мы вместе с ним.

Недавно подумал, что знаменитый черный квадрат Казимира Малевича был написан гораздо раньше июня 1915 года. Впрочем, был он написан не на холсте, а в прозе. Помните ту черную баньку с пауками? Которая на самом деле и есть вечность. В «Братьях Карамазовых» один из героев именно так про вечность и говорит.

С другой стороны, вот его же, Достоевского, как будто бы обнадеживающее, хрестоматийное: «Красота спасет мир».

Никого никогда красота ни от чего не спасла. Весь страшный опыт двадцатого века тому доказательство. Но мы всё равно повторяем эту формулу и повторяем.

Потому что даже если формула не верна, она все равно нам ворожит, нас всех гипнотизирует.

То есть, получается, что сперва Достоевский у нас надежду отнимает, а потом вдруг доказывает, что под всей грязью, на самом дне душевного ада — всё равно есть свет. Маленький, да. Да, дрожащий. Но свет. Возможно, именно за это противоречие мы так писателя и любим.

А еще Достоевскому нас жалко. И мы благодарны ему за эту жалость.

… Недавно пришла в голову мысль, что помимо всего прочего он каким-то удивительным образом смог предсказать, угадать и описать весь этот клокочущий, опасный и безжалостный клоунский мир наших социальных интернет-сетей, которыми сейчас опутан весь мир. Хотя сам не успел попользоваться даже допотопным, первым проводным телефоном, напоминающим небольшую деревянную подставку или виселицу, на которой крепилась трубка.

Телефоном попользоваться не успел, а вот нас, людей, заполонивших нынешний интернет своими постами и комментариями, увидеть и описать смог.

Представить героев Толстого в интернете трудно; представить, как ведут себя в будущем интернет-мире герои Чехова в интернете — уже возможно. И только героев Достоевского даже представлять не нужно: открой ленту, почитай комментарии — вот же они все. Самая настоящая мобильная достоевщина.

Будто весь нынешний мир социальных сетей — и есть идеальное воплощение полифонического романа, о котором нам говорил философ Михаил Бахтин. Романа, в котором разрушилась монополия единого «авторского» голоса и где возник сплошной, иногда сильно утомляющий непрекращающийся голосовой карнавал.

Вот сумрачный Раскольников, вот истеричная Настасья Филипповна, вот что-то выведывающий у нас Порфирий Петрович (тут, кстати, самое интересное, что в романе «Преступление и наказание» у пристава следственных дел нет фамилии, то есть, в нашей параллели с коллективными интернет-сетями — это именно опасный безымянный юзер, аноним, фейк, тролль).

Ну и дальше — как говорится, «со всеми остановками».

Как мучительно зависим герой Достоевского от того, что о нем думает наблюдатель со стороны, так и мы с вами зависимы. Все эти наши бесконечные «селфи», подсчет лайков, наше ожидание комментариев. Как будто только свидетель, тот пресловутый «другой» и может нам подтвердить наше же существование.

Не поэтому ли и монолог в Сети попросту невозможен? Ибо любой пост изначально заряжен ответом, оглядкой на чужое слово, потенциальным спором или солидарностью.

Вспомним хотя бы те же «Записки из подполья»: вот сидит человек, исходит желчью, строит каждую фразу, как баррикаду. А вот мы, уже современные, нынешние: длинные-длинные ветки комментариев, бесконечно длящийся спор, часто даже неизвестно с кем. Это же и есть подполье, только вылезшее уже наружу, на всеобщее обозрение.

И бьется наше слово в падучей, и корчится, и дробится, и спор в комментариях завершить нельзя, потому что «последнее слово» ни в мире Достоевского, ни в мире интернета сказать невозможно.

Или та же, уже упомянутая, карнавальность, которая всё переворачивает с ног на голову. Сеть взяла себе как оружие основную функцию кривляющегося карнавала — отменила иерархию, сократила до неприличья любую дистанцию.

Каждый может напрямую обратиться к министру, миллиардеру или поп-звезде. И даже их оскорбить.

И вырываются наши бесы наружу. И происходит наш шутовской бунт. Немыслимый, непредставимый в реальной жизни.

Мы отлично помним, кто спрашивал сам себя в своей узкой каморке, похожей на стенной шкаф: «Тварь я дрожащая или право имею?»

Теперь сама постановка вопроса не актуальна. Человек перед экраном смартфона уверенно выбирает исключительно вторую часть этой дилеммы.

Не отсюда ли выросла однажды и та пресловутая культура отмены, этакий суррогатный прижизненный Страшный суд? Когда цифровой мир, и ты, ты, привычно маленький в городской огромной толпе, но теперь почувствовавший сладкую коллективную силу, можете наконец выступить в роли судьи и судьбы и вынести кому-то окончательный приговор, который, как известно, обжалованию не подлежит.

И вот тут-то и проявляется принципиальная разница между нами и Достоевским.

Он верил во внутреннее изменение человека, как это произошло с Раскольниковым или с Митей Карамазовым. А коллективный маленький человек безжалостен: он лишает человека права на эволюцию, на путь, на покаяние. И ставят соцсети жирную точку там, где Достоевский всегда оставлял многоточие.

В общем, спасибо, Федор Михайлович, что показали нам самих себя. В который раз.

Смотреть нам на себя иногда смешно, иногда противно. Но мы помним, что мир спасет красота, что бы это ни значило. Мы помним, что внутри нас есть свет. Даже если он уже только теплится.

И когда нам совсем страшно, к нам приходит наш Достоевский, садится без приглашения на краешек одинокой кровати и гладит нас, окаянных, бестелесной своей рукой по измучанной голове.