Начиная с 2005 года, когда День народного единства стал официальным государственным праздником и превратился в выходной день, все крупные СМИ России в начале ноября выходят с длинными материалами о том, откуда есть пошел этот День и почему, собственно, он стал праздником.

Иван Шилов ИА REGNUM

Первое время это имело смысл. Опросы 2006 года показывали, что День народного единства имел всего 2% поддержки.

Старшему поколению, рожденному еще в СССР, конечно, было проще. Привычка к ноябрьским праздникам с обязательными парадом и демонстрацией на Красной площади, шампанским и салатом оливье никуда не делась.

Да, ценности изменились, парадов в ноябре больше не было, но зато салат и шампанское остались. Что бы ни происходило с политической ориентацией страны, но российский народ генетически испытывал душевный подъем именно в разгар ноябрьских непогод. И неважно, что Великая Октябрьская революция обернулась для России крушением цивилизации, чем гордиться как-то неловко.

Семьдесят лет мы праздновали то, чем гордиться действительно стоило: полет Гагарина в космос, победа в Великой Отечественной войне, первая и вторая индустриализации, бесплатные образование и медицина. День Великой Октябрьской революции был праздником, который действительно объединял страну со всем ее огромным многонациональным населением, при всех издержках идеологии сумевшим за 70 лет и в самом деле стать единым народом.

Наше ноябрьское волнение было совершенно законным. Мы имели на него моральное право.

А когда день 7 ноября с 1992 года перестал отмечаться, для всей страны это оказалось тяжелой потерей, хотя исторический выбор в пользу демократии был уже сделан. «Метили в коммунизм, а попали в Россию», — говорил философ Александр Зиновьев об эпохе Ельцина.

Потеря ноябрьского праздника стала ассоциироваться не со сменой политического курса, но с распадом СССР и утратой той государственной цельности, которая при всех идеологических издержках живо ощущалось всей огромной страной.

Президент Борис Ельцин как русский человек это прекрасно понимал. И попытался исправить ситуацию, вернув 7 ноября статус праздничного дня, но уже как Дня воинской славы.

Речь шла о двойной памяти. В этот день стали чествовать знаменитый парад на Красной площади 7 ноября 1941 года и освобождение Москвы силами народного ополчения под руководством Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского от польских интервентов в 1612 году.

Казалось бы, историческая справедливость восторжествовала. Но той прежней советской весомости и убедительности новое 7 ноября всё равно не обрело.

Октябрьская революция при всем своем варварстве была той центральной исторической осью, вокруг которой мощью, энергией, талантом и героизмом всего народа создавалась новая великая цивилизация. В событиях 7 ноября 1917 года слышались голос времени и общий народный выбор, какой бы он ни был.

В новом празднике чувствовался горький вкус поражения. А это не повод для шампанского.

В 1996 году Ельцин издал новый указ, где праздничный день 7 ноября был объявлен Днем согласия и примирения.

Но согласие и примирение по-прежнему уж слишком сильно попахивали историческим проигрышем. Новый «демократический» ноябрь зиял откровенной идеологической пустотой, которая срочно требовала заполнения. Выход нашелся только к началу нового тысячелетия.

Как всегда, этот выбор был сделан во многом под влиянием колоссальных иллюзий, которые только спустя десятилетие постепенно начали развеиваться. Россия снова, как и после революции 1917 года, медленно и мучительно выходила из кризиса, осознавая свой собственный исторический путь.

В 2004 году в судьбу русского ноября вмешались патриарх Московский Алексий II и митрополит Кирилл. Они поддержали идею думцев развести два праздника — 7 ноября оставить Днем памяти революции, а 4 ноября праздновать как День народного единства в память победы над польскими интервентами 1612 года.

К этому естественным образом добавилось и возрождение традиции чествования иконы Казанской Божьей Матери, которое приходилось как раз на 4 ноября. Когда, словами патриарха, «в 1612 году россияне разных вер и национальностей преодолели разделение, превозмогли грозного недруга и привели страну к стабильному гражданскому миру».

И вот тут самым неожиданным образом воля властей и народный инстинкт сомкнулись, а многострадальный русский ноябрь вернул себе свой исконный объединительный государственнический пафос. За той победой, тем более овеянной крылом Казанской Богоматери, читалось что-то другое, куда большее и как никогда актуальное. Нечто такое, что действительно заслуживало и выходного дня, и бутылки шампанского, и незабвенного салата оливье.

Речь шла о том великом русском упрямстве, которое и в 1612-м, и в 1917-м, и в начале третьего тысячелетия не позволяло России подчиниться чужой воле, преклониться перед чужим опытом и отказаться от собственного пути в истории.

Митрополит Кирилл мудро назвал новый праздник «предостережением против заимствования чужого модернизационного опыта ценою утраты своего государственного суверенитета и веры». И Россия его услышала. Вот на этой точке страна захотела объединяться.

Это было уже не смиренное согласие и примирение на территории сломленного государства, потерпевшего проигрыш в холодной войне. Это было новое, пока еще молчаливое и упрямое восстание против перемены участи.

Это был выбор общей судьбы, не похожей ни на какую другую, судьбы, где дух, душа, мужество и гордость есть неотъемлемые части нашего самосознания.

День народного единства 4 ноября снова стал той центростремительной силой, которая формировала уже нечто большее, чем просто государство. В этот День стал формироваться народ.

С конца 80-х годов, а пожалуй, еще раньше, со времен хрущевского разоблачения культа Сталина, нас незаметно приучали относиться к собственной истории как старой газете, откуда можно вырезать передовицу, отложить в сторонку, а в оставшуюся бумажку заворачивать селедку.

Вот здесь мы вроде бы хорошие, внушали нам, это мы оставим. А вот здесь мы плохие — это мы выбросим. Историческое время превращалось в некую пунктирную линию, где Россия по чьему-то желанию то появлялась, то исчезала.

А ведь Россия была всегда. И в горе, и в радости, и в победах, и в поражениях — Россия самым удивительным образом всегда оставалась сама собой. Именно это отношение к истории и утвердил новый День народного единства. Это было не просто торжество многонациональности.

Это было торжество единства исторической миссии, единства веры, единства общей на всех гордости.

Уже потом, 4 ноября 2014 года, президент Владимир Путин на приеме в Кремле напомнил о предыстории праздника. Напомнил о боли за страну, погрязшей в междоусобных раздорах, о стыде за безвольную, беспомощную власть, за предательство Родины. Напомнил о том, как всё это породило единое для всех чувство ответственности за Россию, которое мгновенно объединило все национальности и вероисповедания ради одной цели — восстановления суверенитета и независимости.

О, как современно и актуально звучали эти слова в тот момент! Украина, часть исторической России, была захвачена откровенно фашиствующей враждебной хунтой, на Донбассе уже шли бои, уже горели люди в одесском Доме профсоюзов. И Россия снова стояла на пороге очередного исторического выбора, который у нас всегда и во все времена остается одним и тем же — сохранимся ли мы как государство или нет.

С тех пор каждое 4 ноября мы поднимаем бокал шампанского именно за то, чтобы наш выбор всегда повторялся — только свобода, только единство, только Россия.

И за это действительно можно выпить!