На реках Вавилонских: про Общее дело как обретение мечты

С точки зрения дрона мы не являлись целью. Раскинув крылья, подвывая как бензопила, железная птица летела, скорее всего, к Рыбинску, к заводам, топливным хранилищам.

Мы оказались в поле ее зрения случайно.

Если дроновод в тот момент следил за ее движением, он должен был подпрыгнуть на стуле и сказать: «Нихерасебе!» Потому, что картина была из ряда вон. Семьдесят полуголых русских мужиков, танцующих в воде!

Когда еще такое увидишь?

1. Над Юхотью

Да, мы водили хороводы прямо в реке Юхоть. А еще перед этим плескались, лупили воду руками и орали как полные придурки. Все видели дрон, но почему-то никто и не подумал бежать.

Смерть летела мимо, подвывая как бензопила, в ста метрах над нашими головами. Мы были слишком разгорячены и… счастливы, чтобы обращать на нее внимание. И она пролетела над нами безучастно.

Чего дрон не видел, так это как мы шли стенка на стенку. Здесь бы уже объясниться.

В июле на реке Юхоть, впадающей в Волгу прямо напротив города Мышкина, проходит фестиваль русской традиционной, семейной культуры. И чего там только не бывает, это отдельный рассказ, но кульминацией праздника всегда остается вот это.

Мужской стеночный бой. Тридцать пять на тридцать пять.

Встаем тесно, левая рука согнута в локте, прижата к телу, правой рукой обнимаешь товарища и держишься за его пояс или рубашку. И так, словно обвязанные одной веревкой в тридцать пять узелков, движемся навстречу противнику.

И задача проста — не дать ему проломить твой строй и продавить, проломить его. Вот тут и сшибка — пыль, вой, хруст и стон. Мы ломим, шведы гнутся!

Или не гнутся. Уж как пойдет.

Орем, упираемся, тащим вперед или тащат нас, кто-то падает, встает, стенки смешиваются, куча-мала, никто не готов уступать. Пока не валятся с ног и чтоб уж не затоптать — расходятся.

Морды красные, пот течет, голос сорван, все хрипят как кони. Ну что, взяли? Накося-выкуси! Кишка тонка!

Потом бьются один на один в боксерских перчатках или три на три, кто сорвет шапку с головы, или «в бочку».

Команда образует два круга, внешний и внутренний, держимся за плечи друг друга, а из той команды несутся по одному, аллюром, напрыгивают нам на плечи и пытаются перебраться через «бочку». А мы должны не дать перепрыгнуть — свалить, утопить — и приседаем, чтобы он свалился в центр круга.

Тут уж и башка к башке, и по зубам часом прилетит, и шея хрустит, и плечи оттоптаны, словно по ним бизоны прыгали.

Отдохнули — и снова в стенки, сходимся, ярость и восторг, пацанское, дворовое, неизжитое, неизрасходованное, врешь пес, держим строй, вся трава под ногами в клочья.

А женщины, дети сидят кругом и визжат, кричат, улюлюкают — поддерживают отцов и братьев.

Последняя сшибка самая страшная. Все хватают, что под руку попадется: дрын, лопату, топор, весло и бегут с диким криком навстречу. Только метра за два всё оружие летит на землю, а мужики в объятия друг другу, и пот со слезами смешан в компот, хрип и радость в общий мужской хор на семьдесят глоток — победили!

Кого победили? Чего победили? Не объяснишь, но знаешь.

И вот тогда семьдесят пар босых ног, табун несется к реке, земля дрожит, тараним воду, вода вскипает от разгоряченных тел и круги на воде, как от парохода «Фёдор Шаляпин». Мужской круг, мужское единство — небывалое дело!

Стоим в воде, молчим, передаем братину с квасом из рук в руки и каждый что-то говорит от сердца. Седмижды семьдесят раз:

— Благодарю Бога моего,

— Господа Иисуса Христа

— За то, что мы есть.

— За всех нас.

— За наши семьи.

— За каждый вздох.

— Себя не жалеть, но каждого беречь.

— Помилуй нас, Господи!

В тот момент над Юхотью и пролетала железная птица.

2. На Онеге

Когда-то это была алтарная стена с арками — северным и южным входами.

Затем арки забили, стену оштукатурили, выкрасили сине-белой краской и сделали непроходимой, глухой. За стеной с той стороны поселилось отделение почты, а с этой — деревенский киноклуб. Затем всё бросили и ушли на много лет.

Здание омертвело, крыша провалилась.

Этим летом арки пробили вновь. Внутри установили деревянные колонны, обвязали укосинами. Кажется, что колонны обнимают друг за друга длинными тонкими руками и не дают упасть и развалиться ни себе, ни стенам.

Деревянный храм в честь Сретения Господня, 1893 года постройки, разрушен на 99 процентов. Крыши нет, лишь несколько почти сгнивших стен.

Бывшее село Чекуево на река Онеге, сто километров до Белого моря.

Из центральной части храма я вижу угол алтаря и окно, выходящее на восток, к реке. В окне сквозь квадратные перегородки — лучшее кино на земле от лучшего режиссера — северное небо, черные тучи и верхушки ив у синей воды.

Под окном — сбитый из двух досок столик. На нем стеклянная чашечка красного цвета — пустая лампадка без фитиля и масла. Единственное цветное пятно на фоне серого и черного дерева.

Я здесь совершенно один. В разбитом храме, небо вместо крыши. Пусто, холодно, но тишина живая и страшная.

Трава стоит заколдованная, не шелохнется, гроздь рябины не дрогнет, половица не скрипнет. Тишиной заполнено небо и земля как чашка водой, с горкой, в тот самый последний момент, перед тем как все обрушится и польется через край — ветер, холод, дождь, свет.

Вкус Севера обжигает как водка. И тот, кто его однажды попробует, пьянеет против воли.

Я смотрю в окно, в выцветшей, просоленной рамке-фрамуге бесконечным клином тянутся, разматываясь с земной оси, облака. И вдруг налетает ветер, шумит листва, хлопает на крыше тент, и из-под него обрушивается вниз накопившаяся в складках дождевая вода.

Вода льется прямо в алтарь, на жертвенный столик, в красную лампадку, заполняет ее доверху и неудержимо выплескивается наружу, вода разлетается тысячами брызг по стене, подоконнику, течет по колонне и ручьем по только что настеленному полу.

В полпятого утра, когда все люди спят, счастье как птица возвращается туда, где когда-то было замешано густо-густо. Ложка в сметане.

И хотя я неместный, ни разу не чекуевский, но я словно пытаюсь схватить эту птицу за хвост (в сметане усы утопить) и чувствую вкус на губах.

3. На Шексне

В городе Белозерске на набережной торчит гнилой зуб. Здание бывшей канализационно-насосной станции (КНС).

Давным-давно, в 60-х, его построили для нужд Беломорканала, но прослужила станция недолго. Круглая толстостенная кирпичная «шайба», забитая мусором, стояла до нынешнего лета. Не сказать, чтобы мозолила глаза — местные привыкли к ней настолько, что она собиралась дожить в Белозерске до второго пришествия.

Однако мы этот зуб взяли и вырвали. Зачем, спрашивается, потревожили древнюю заброшку?

Есть граждане в нашем Отечестве, которых хлебом не корми, дай Красоту спасти, ужас снести, порядок навести, а мерзость преврасти во что-нибудь исключительно прекрасное. Белозерску в этом смысле отчаянно повезло с московской барышней по имени Анор Тукаева.

Она известна тем, что уже второй десяток лет спасает от разрушения Крохинский храм — затопленную почти 70 лет назад в истоке Шексны церковь Рождества Богородицы.

От церкви осталось несколько стен и колокольня. Все это стоит прямо в воде и, если бы не Анор, давно бы исчезло.

Но сегодня посреди болота и воды вырос Остров. Земля-сад, культурный центр, музей, природный заказник, волонтерский кампус. А Крохинский храм работает маяком, встречает и провожает корабли, баржи, людей и перелетных птиц.

Впрочем, это отдельная и долгая история. Моя короче.

Анор наскучило быть Государыней Крохинских болот. И она с мужем выкупила у города Белозерска руины КНС. С идеей превратить ее в культурное пространство. Городское кафе, в котором кофий с круассаном объединяется, а совесть — с родной Историей мирится.

Здесь будет Музей Незатопленных Историй Белозерского края. Собрание семейных хроник и документов от жителей Белозерья, чьи родные места ушли под воду.

Нас было человек двадцать, мужчин, женщин, подростков и грудных младенцев. И задача нашей артели от Анор ставилась максимально простая — вынести из КНС мусор — обломки бетона, кирпичей и остатков деревянных перекрытий. С тем, чтобы быстрее приступить к реставрации и строительству второго этажа.

Я думал, что мы отпустим наших женщин гулять по городу, а мужским коллективом в 5-6 человек, часа два, в охотку, потаскаем кирпичи. Не тут-то было.

В трудовой подвиг вписались все, включая матерей с младенцами и одного маститого подмосковного иерея, которому ничего другого не оставалось.

Четыре с лишним часа мы кололи кувалдой бетонные плиты, перетаскивали с места на место арматуру, профиль, автомобильные покрышки, обрезки стропил и возили, возили, возили на тележках кирпичную крошку, которой занесло станцию как сугробом полутораметровой высоты.

Одно дело — мы, мужики. Раз впряглись, то и работать надо было до победного, до талого. Но женщины наши — жены-дочки-матери, городские фифы, столичные штучки — изумляли — их было невозможно остановить. Наравне с мужчинами махали лопатами и грузили тележки, только успевай вывозить.

Мы пытались отбирать лопаты, они таскали кирпичи в руках. Непривычная, монотонная работа. В пыли, на солнцепеке, с остановками лишь дух перевести и воды попить. Под «музыку» скребущей по бетону лопаты, ударов кувалдометра, падающего в кузов камня и скрипящих тележных колес.

Что-то с нами случилось. Непонятно каким образом, но мы словно нырнули в другое время, в другую реальность, в которой такой труд дорого стоил.

Не по расчетам и затратам, а в смысле общего дела, объединяющего начала для людей. Было же такое время в жизни моей страны? Когда общий труд дарил радость и смысл? Мы были едины, мы были вместе.

Ничего не говорили, ничего не обсуждали, голов не поднимали и оказывались близки друг другу как никогда. Каждый хотел дело сделать и помочь, взять больше, сменить товарища, на себя взвалить его ношу, себя не жалеть, а его сберечь.

Это было удивительное чувство. Сердцу тесно. И накрыло меня — в тот момент я чувствовал, что люблю этих людей. Я постеснялся сказать об этом вслух.

Но бумага всё стерпит, вот и пишу.

А еще я мечтал на ходу. Мы на стройке, а на дворе 40-50-е, закончим смену, вымоем руки, сядем за общий стол с белой клеенчатой скатертью, а в эмалированных мисках будут дымиться щи, лежать крупно нарезанные ломти белого хлеба, а на блюдцах сало, чеснок и сметана в стакане.

Потом разойдемся по своим баракам, комнаткам и кубрикам. А ночью пойдем к девчонкам в окна лазить. Для создания крепких и тесных семейных обстоятельств.

За четыре с половиной часа мы смогли полностью очистить бывшую канализационную станцию. Бетонный пол блестел, хоть бал на нем танцуй. Мы и встали внутри по кругу, словно хоровод собрались вести.

И запели то, что никогда не звучало в этих стенах. Гимн слабоумных и отважных строителей будущего. «Воскресение Христово видевше…»

4. На Онеге

До нынешнего лета во всем Чекуеве жили лишь двое. Два сказочных злых героя — «когда-то» и «было». Два стражника времени, лица стерты, глазницы пусты, из ртов-щелей тащит прелостью болот.

Но эти двое умели заговорить так, что, кто их услышит, заболеет и умрет от тоски, горя и болотной лихоманки.

Когда-то в Чекуеве было всё. Дворцы, фонтаны, хрустальные висячие мосты и два электрических солнца для дня и ночи. Ладно-ладно. Я пытаюсь избежать слова «было».

Не того было, что вначале… Слово , а того, что приходит в конце, на смену жизни.

Сто лет назад на берегу реки Онеги стояло село. И у самой воды в ряд четыре деревянных резных дворца — три храма и колокольня. Самый ранний 17-го века, колокольня 18-го, самый молодой храм, Сретенский, конца 19-го.

Высоченные — дух захватывало — то ли касались неба, то ли северное небо склоняется ближе к людям, чем везде. Вокруг больших дворцов, на нескольких улицах, сотня дворцов поменьше — рубленные двухэтажные крестьянские дома. И жили чекуевские, как полагается, зимами, веснами, рекой, небом и землей, трудом и праздниками.

И полвека назад было — проклятое слово — примерно то же самое.

Хотя большие дворцы опустели. Из центрального города страны пришел указ выселить жильца — Господа Бога. Чекуевские почесали затылки и послушались — Бога выгнали, веру отменили.

Вместо Бога во дворцах поселили почту, Дом культуры, школу, радиостанцию, в поповском доме детский сад, а в колокольне булочную-пекарню, которая работала, кстати сказать, круглосуточно и кормила хлебом всю округу.

А потом пекарня сгорела. Вместе с колокольней 18-го века. Потом пришли совсем узкие и жестокие времена. То ли мор, то ли язва. Некому и незачем стало печь хлеб, рожать детей, завозить продукты в магазин, носить почту и крутить фильмы.

Словно кто-то очень хитрый выгнал и отменил сам народ чекуевский. И зажил на их месте, под охраной «был» и «когдат». Казалось, все. Ни жар-птицы, ни Ивана-дурака.

Но этим летом в Чекуево неожиданно пришла по Онеге баржа. И притащила на себе всего лишь два слова — «Общее Дело».

Слова вышли на берег, а с ними гора строительного леса и 50 человечков, явно слабоумных, но отважных. Люди попытались открыть дверь в храме — не смогли. Мусора было два этажа высотой. Делать им здесь было абсолютно нечего.

Они спели «Царю Небесный», сколотили тачанки, расчехлили лопаты и пошло дело. К вечеру вернулись в Чекуево еще два пропащих слова. Трудись и молись. Те самые, с которых на Руси душа, опомнившись, из самого последнего забвения восстает.

Движение «Общее Дело» родилось двадцать лет назад из одного почти случайного эпизода. В 2006 году, маленький и старенький, да крепкий и удаленький поморский человек из села Ворзогоры (100 км на север от Чекуева) Александр Порфирьевич Слепинин принялся чинить крышу на колокольне Никольского храма 1636 года постройки.

И надо же такому делу случиться, ехал мимо, как турист, московский священник с матушкой и на стук топора возьми и зайди в храм.

Разговорились. А вышли оттуда другими людьми. Что-то щелкнуло, перемкнуло, накрыло и закрутилось в другую сторону.

Общее дело начинается с точки соприкосновения, еще до всех собраний, решений и дел. Эти незнакомые и очень разные люди встретились вместе и прикоснулись к чему-то, что их соединило. Вроде бы случайно, вроде бы вдруг и вроде бы ни к чему не обязывает. А на самом деле: «Где двое или трое собраны во Имя Мое…»

С этой встречи и точки на берегу Белого моря началось восстановление деревянных храмов Севера в национальном масштабе.

Сейчас добровольцами «Общего Дела» найдено и обследовано 360 храмов и часовен по всему Русскому Северу. Проведено более 700 экспедиций. Более 200 храмов спасены от полного и окончательного разрушения.

Но с этими людьми лучше не связываться.

Если вас гипнотизирует вид болота в сто квадратных километров, что начинается прямо за последней улицей в селе, если вам кажется, что ветка рябины разгорается красным и малиновым цветом час от часу на ваших глазах, если от бревенчатых стен храма XVII века на вас веет теплом, а в каждом порыве ветра вам чудится дыхание Арктики, если, поднявшись на игрушечную, трехсотлетнюю колокольню, вы видите перед с собой не просто лес, а Нарнию, в которой все говорят на русском языке, то вы — пропащий человек.

С Севера вам живым не вернуться.

Я и не вернулся. Стою в Чекуеве, ни жив ни мертв. Вся наша экспедиция еще спит. А я ловлю жар-птицу за хвост.

Вчера был обычный день. Возили и возили тачанки с мусором, сколько-то тонн земли с гнильем и кирпичной крошкой высыпали перед храмом, разобрали и раскопали пол до основания — до фундамента с огромными бревнами на белых валунах.

Спокойствием и нерушимостью веет от них. Всё разрушено, а они стоят. И сейчас мне кажется, что и четверик, и алтарь, и вообще всё вокруг, включая меня самого, не очень настоящее, а подвешено в воздухе чьей-то невидимой силой.

Под ногами два метра пустоты, над головой небо, в стенах проломы. Пустота кругом, и за что в ней держится моя жизнь?

5. На реках Вавилонских

«Общее Дело» — формула, которую я должен разгадать.

Русский философ Николай Фёдоров называл преодоление смерти общим делом всех людей. Здесь в Чекуеве что-то подобное происходит на глазах. То, что казалось мертвым, навсегда исчезнувшим, вдруг возвращается и дышит вновь.

А через два часа, смотришь на раскопанное и освобожденное пространство и думаешь — по-другому и быть не могло. Разруха, забвение и смерть — это лишь обман, туман. Его ветром сдует. Или лопатой в нашем случае.

Общее дело — мой выход на пределы меня самого. Человеку тесно в рамках, он ищет свободы и чаще всего ошибается, уходит не в ту степь. А здесь не в одиночку, но вместе с другими, бок-о-бок я сражаюсь за свою Нарнию, участвую в одном за-пре-дельном смысле.

Общее дело — это обретение мечты. Душа всю жизнь ищет любви неподдельной, настоящей, острой и мирной и мечется без паруса и компаса, страдает, каменеет, отчаивается и в какой-то момент находит ее в последней точке, точке соприкосновения с Богом.

Бог прикасается к ней непосредственно, и душа может произнести наконец: «Я Тебя люблю».

Общее дело из самых древних — семья. Когда ты соседу строишь дом, а на улице раскапываешь забитый песком родник. Когда у уставшей матери в походе берешь ребенка и несешь сквозь лес много километров.

Общее Дело — это захлестывающие радость и ужас, когда лавиной, цепью и стеной ты с другими пацанами идешь стенка на стенку. И когда орешь на воду, пугая русалок и жаб.

Общее Дело — это ответ человечества на вопрос, как отдельные люди становятся единым целым, не переставая быть отдельными людьми.

Общее Дело — это ответ Бога на просьбу человечества спасти его.

Общее Дело — это Божественная Литургия.

Когда в Чекуеве, четыре дня спустя после начала экспедиции, алтарь и часть четверика будут освобождены и очищены, в них уложат доски, и все пространство станет палубой корабля, идущего по Онеге к Белому галилейскому морю.

(Кто не в курсе, Христос сам был из поморов, кажется, с Терского берега.)

И он заснет от усталости на корме нашей лодки, а вокруг поднимется буря, и мы будем звать: Господи, проснись, или тебе дела нет до того, что мы погибаем?

Господи, Ты видишь, мы всё разрушили и потеряли, мы ничего не сохранили из того, что было Твоим и Ты дал нам. Мы забыли Твои слова. Мы разорили твой дом. Мы предали веру своих святых. Мы добровольно отдали себя в вавилонский плен. Мы похерили свою богоизбранность.

И была ли она? Мы почти вычеркнули себя из жизни. И сейчас не понимаем, зачем живем. Скажи нам, Господи: зачем? И спаси нас.

«Двери, двери!» — возглашает о. Дмитрий Николаев (командир экспедиции и капитан корабля). В этот момент на Литургии положено отворять алтарные врата. Но их у нас в Чекуеве нет.

И тогда он распахивает двери из алтаря… на улицу. Такого не бывает. Это против правил. Это не прописано никакими типиконами и Соборами. Но когда-то алтарь был почтой, а у почты крыльцо и уличная дверь.

С Онеги обрушивается свет и ветер. Он гасит все свечи, поднимает вихрь золотой пыли и строительной стружки, он валит цветы под иконами, а сами иконы взлетают по стенам словно птицы.

Мы не замечаем, как за ветром и светом в свой дом тихо входит Господь. Мы никогда Его не увидим. Но узнаем в той тишине, что приходит на смену буре.