278 лет назад, 16 июля 1748 года, Михаил Ломоносов впервые сформулировал «всеобщий естественный закон» — закон сохранения материи. Меня это поразило однажды.

Георг Каспар Преннер. Портрет Михаила Ломоносова. 1787 год

Думать о вечности, думать об убытке и прийти к выводу о вечном не исчезновении.

И сформулировать это потом, переведя на русский с латыни, как будто поэтическую строчку отчеканить: «…сколько у одного тела отнимается, столько присовокупится к другому».

По сути, это было первое в истории четкое объединение законов сохранения массы и энергии. Сегодня, спустя 278 лет, эту истину знает каждый школьник. Но если перенестись мысленно в середину XVIII века, то вокруг мир, который кажется человеку хаотичным, зыбким и полным бесследных исчезновений.

Вот сгорает в печи полено — и превращается в горстку невесомого пепла. Вот высыхает лужа — и нет ее. Люди веками наблюдали за тем, как жизнь уходит в пустоту и как вещи тают без следа. И их жизнь, самих людей, тоже тает.

Был человек, смеялся или злобствовал, крушил или строил — и вот нет его.

И вдруг посреди этого кажущегося хаоса и постоянных утрат русский ученый-самородок заявляет: в мире ничего не исчезает насовсем.

Это даже не химия с физикой, это просто разгадка Вселенной.

…Его жизнь, конечно, похожа на приключенческий роман, в начале даже на плутовской.

Декабрьское серое небо над архангельской землей, молодой Михайло тайком уходит из дома. У него две книги то ли в мешке, то ли за пазухой. «Грамматика» Смотрицкого и «Арифметика» Магницкого. Книги перестукиваются своими фамильными рифмами. Если бы вместо слова «арифметика» на одной было написано «математика», то перестукивались бы перекрестной рифмовкой.

Михайло три дня идет по бесконечному пространству, пока не нагоняет рыбный караван. Тридцать градусов мороза, вдоль дороги очень редко возникают постоялые дворы, где люди спят в тяжелом крестьянском забытьи, даже не подозревая, кто заходит и спит рядом с ними, на полу, вповалку.

А он входит и спит. Человек, который перепишет свою судьбу.

Почти всю дорогу до Москвы Михайло Ломоносов идет пешком. Только иногда присаживается на подводу. 1160 километров, время путешествия — около трех недель.

Но меня сейчас интересует другое: в кармане у парня-помора — три рубля, их ему одолжил сосед, такой же свободный крестьянин. Отдал ли Ломоносов эти деньги? А если да, то как? Три рубля — это ведь большая сумма: на три рубля можно было купить корову или обеспечивать себя хлебом и кашей на протяжении полугода.

Однако все эти деньги Ломоносов тратит на дорожные расходы. И в январе 1731 года входит в Москву почти без копейки.

И тут роман из приключенческого уже совсем превращается в плутовской.

Дело в том, что Ломоносов при поступлении в Славяно-греко-латинскую академию вынужден совершить самый настоящий подлог. Он представляется сыном холмогорского дворянина.

Уж не знаю, как это вяжется с деревенским полушубком — может, в Москве 1731 года мало кто представлял себе, как живут дворяне в далеких северных Холмогорах под Архангельском, а может, всех обманула его грамотная речь и отличное умение писать и читать.

Но факт остается фактом — сперва побег, потом подложный документ, где в графе происхождения Ломоносов подправляет запись, сделав ее туманной. Это же в чистом виде история авантюриста. Русский граф Калиостро, который не граф и даже не дворянин, однако нужны этому поморскому Калиостро не фокусы, а знания.

Однако причуды приключенческого романа Ломоносова долго еще не отпустят.

Так, в Германии, куда он едет учиться и где и ему вдруг задержат стипендию, он попадет в очень неприятную ситуацию: его чуть не забреют в прусскую армию. Недалеко от Дюссельдорфа Ломоносов как-то остановится на ночлег. Там он встретит прусского кавалерийского офицера, который напоит его до беспамятства. А утром он обнаружит, что одет в красную куртку прусского рейтара, а перед его носом капрал трясет бумагой.

Оказалось, что ночью, пьяный, он взял у вербовщика «королевский задаток» и поставил подпись на контракте. Спорить бесполезно — за неповиновение в прусской армии порют до полусмерти. В общем, Ломоносова отвозят в укрепленную крепость Везель.

И вот тут-то опять через дородного поморского мужика проступит итальянский изящный авантюрист. Только на этот раз не граф Калиостро, а Джакомо Казанова. И дело тут не в женщинах, а в способе побега.

Мы отлично помним, как бежал Казанова из венецианской тюрьмы Пьомби. Он бежал по крыше.

Примерно так убегает и Ломоносов.

Он, конечно, знает, что остаться — это значит пропасть. И тогда он включает всю свою крестьянскую архангельскую хитрость.

Несколько недель он изображает из себя счастливого, исполнительного и чуть глуповатого солдата. Усердно чистит коня, учит устав, завоевывает полное доверие командиров. Ему даже разрешают спать у окна, выходящего на крепостную стену.

И вот тут-то он и повторяет фокус Казановы.

В одну из ночей, когда гарнизон крепко спит, Ломоносов решается на смертельный риск: он тихо вылезает через окно казармы, ползком на животе преодолевает земляной вал, прыгает в глубокий крепостной ров и переплывает его в ледяной воде. Потом, одолев частокол, бросается бежать в сторону вестфальской границы.

Он бежит несколько часов (вот она, эта «рифма» к его побегу из дома), бежит, сбивая в кровь ноги. Конные преследователи настигают его почти у самой границы. Но Ломоносов делает финальный рывок и переступает черту прусских владений. На международный скандал преследовавшие его солдаты все-таки не решились.

…Помните это им открытое? «Если где-то убыло, значит, где-то прибыло».

Удивительно, как закон, выведенный для химических реакций и физических тел, упрямо прорастает в нашу обычную жизнь. Человеческий разум интуитивно отказывается верить в абсолютную пустоту и бесследное исчезновение. Мы подсознательно ищем баланс во всем: верим, что за тяжелыми временами обязательно придет облегчение, что отданная любовь и потраченные усилия вернутся — пусть в другой форме, от других людей, но непременно вернутся. Это наше внутреннее эхо ломоносовского закона.

Мы отчаянно боимся потерь — расставаний, ушедшего времени, напрасных сил. Но если посмотреть на жизнь через призму «всеобщего естественного закона», то окажется, что потерь в чистом виде не существует.

Горечь утраты — это лишь болезненный момент трансформации. Мысль, чувство, пережитый опыт не испаряются вникуда. Они переплавляются внутри нас, меняют структуру нашей личности, превращаясь в мудрость, стойкость или новые тексты.

Человек — это постоянно действующая лаборатория, где ни одна крупица душевного опыта не пропадает зря, а лишь меняет свое агрегатное состояние.

…5 июля 1748 года по старому стилю (а 16 июля — по новому) в Петербурге Ломоносов пишет письмо Леонарду Эйлеру.

Он рассказывает о своих недавних опытах в химической лаборатории, где в запаянных стеклянных ретортах свинец превращался в окалину, но не тяжелел ни на единую долю, если весы были точны, а сосуд запечатан.

Латинские буквы ложатся размашисто, а в переводе на русский они означают: «Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимается, столько присовокупится к другому…»

За окном шумит Петербург, стучат топоры на верфях, кричат разносчики рыбы. Мир кажется прежним, но Ломоносов уже знает: отныне этот мир скован одной великой, невидимой и вечной цепью абсолютного баланса.

…Ну а теперь о том долге, вопрос о котором повис где-то в середине этого текста. Да, тот долг в огромные три рубля Ломоносов всё же вернул. Но не деньгами.

Когда Ломоносов был уже академиком, к нему из родных краев приехал Федот Шубной — сын того самого соседа, который когда-то так выручил Ломоносова.

Благодаря протекции Михаила Васильевича Федот Шубной потом окончит Академию с золотой медалью, станет Фёдором Шубиным, отучится в Париже и Риме и войдет в историю как выдающийся русский скульптор XVIII века.

Ничто не исчезает бесследно…