Свои одного в беде не бросят. Записки белгородского таксиста.

«Двое из ларца, одинаковы с лица» — мне вспомнилась эта культовая фраза из известного мультика советского периода, когда они подошли к машине. Одного роста, грубые лица, прокопчённые сигаретным дымом, зажаренные солнцем до черноты, лысоватые.

Форменные футболки цвета хаки. Похоже, братья. В руках полные, но лёгкие пакеты. Заявка от военторга.

Накидав пакеты на середину заднего сиденья, сами уселись по бокам.

— Двигатель двойка?

— Нет, один и шесть.

— И как?

— По городу нормально. А больше я никуда и не езжу.

Это тот, что справа, болтает. Я привык, про машину часто спрашивают. Левый молчит, только пакеты шуршат.

— У меня знакомый на такой ездит. Только двойка двигатель. Хорошо ходит.

— Ну так, конечно.

Что-то между собой обсуждают. Покупки, похоже. Как я понял, костюмы камуфляжные приобрели. Если военные, то грех не расспросить:

— А вы военные, ребята?

Теперь ожил левый:

— Ну как, военные. Почти. Мы объекты восстанавливаем там, разрушенные.

— Там, к границе ближе?

— Ну да.

— От дронов каждый день, как зайцы бегаем, — это правый шевельнулся.

Левый снова зашуршал пакетом.

— Так вы строители?

— Ну да.

— А что за объекты?

— В основном, птичники. Вот сейчас бараки сеткой антидроновой обтягиваем.

— Так они работают, птичники-то?

— Работают как-то.

— Так ведь опасно же.

— Опасно, как не опасно… Каждый день куда-нибудь дрон попадает. Без работы не сидим.

— Ну как, не сидим. Работаем. Под защитой вроде как. Там военные дежурят. Строчат по ним, строчат, аж, уши закладывает, — это снова второй.

— И как, попадают?

— Там мастера нужны. Был один охотник, так он почти не промахивался. Сейчас такого нет.

— Вот и строчат, аж уши закладывает. А недавно один паренёк из птичника на мину-лепесток наступил.

— И что?

— Ну что? Нога в поле осталась, а он в больнице.

— Так начальство хотело, как бытовую травму оформить. Три миллиона ему за это предлагало. Отказались. Мать его к губернатору ходила на приём.

— И как результат?

— Выплатили те же самые три миллиона, что хозяева обещали. И теперь ему пожизненно оклад будут платить. А оклад у него немаленький.

— Ну как, не маленький. Стольник, — это левый.

— Неплохой оклад, точно.

— А вы сами не боитесь?

— Ну как, не боимся. Боимся, конечно.

— А что делать? Работать-то надо. Да и платят нам тоже неплохо. Где здесь столько заработаешь?

— Ну не то, чтобы много. Но по пятаку в день, — левый наклонился вперёд, включая телефон.

На экране бойцы строчили из пулёмётов, установленных на треногах. Где-то рядом, раздавалось буханье охотничьего ружья.

Так под телефонную стрельбу мы и доехали. Парни задержались, отсчитывая деньги. Левый всё ворчал, что он уже сегодня платил, и теперь очередь правого. Наконец, расплатились.

Выбрались сами, пересчитали пакеты. Напоследок правый поднял руку, прощаясь. Я кивнул в ответ.

Лотерея на «умном перекрёстке»

Есть у нас Умный перекрёсток. Автомобилисты его знают.

Там действительно непростая система светофоров и поворотов. Недавно именно на нём погиб водитель фуры, когда дрон влетел в кабину. А водитель второго большегруза успел выскочить при повторной атаке.

Проезжал перекрёсток в тот раз с пустым салоном. Одного пассажира высадил, следующего ещё не взял. Встал на светофоре. Прошло несколько секунд, и тут заметил, что водители соседних машин ведут себя беспокойно.

Мужчины и женщины выскакивали из салонов, задирали головы, глаза прикрывали ладошками-козырьками, метались руки в активной жестикуляции. Кто-то крупными прыжками бросился к парапету. Перескочив его, скрылся под склоном.

В этот момент сквозь музыку, играющую в салоне, прорезался гул мощного двигателя. Над головой.

Заподозрив неладное, и я выскочил на улицу. Крылатая тень накрывала раскалённую летним солнцем дорогу. Крупный дрон самолётного типа медленно, на бреющем, проплывал над головами. Метрах в десяти. Разглядел дюзы выхлопа, продольные выступы, обтекатели, распростертые крылья, хищный нос, совершенные обводы технологичного орудия смерти, напоминающего технику из фантастических фильмов.

Показалась, она смотрит на нас.

Первая в очереди машина, не дождавшись зелёного света, рванула под красный. Завизжали тормоза авто, летящих сбоку, но он проскочил. За ним стартанули ещё две. Несколько водителей, оставив машины с распахнутыми дверцами, перепрыгнули парапет.

Дрон уже проплыл над нами, и теперь его хвост удалялся в сторону Харгоры. Большинство водителей так и стояли на месте, бестолково разглядывая удаляющийся самолёт-бомбу. И я в их числе.

Наверное, не самое мудрое решение, но бежать как-то не хотелось. Ещё несколько секунд, и дрон начал уменьшаться в размерах. Тут я понял, что так и стою с открытым ртом.

Оглядевшись, уселся в машину. Соседи тоже захлопали дверцами. Показалась взъерошенная голова из-за железного заборчика.

Наконец, загорелся зелёный светофор, и колонна тронулась, объезжая оставленные жигулёнки и мерседесы.

Поехал и я.

Ну, слава богу. В этот раз обошлось. Похоже, оператору вражеской птички пробочка перед светофором не приглянулась в качестве мишени. Нам повезло. Но радоваться смысла не вижу, он же полетел дальше. Значит, куда-то прилетит… Хоть бы его сбили по дороге: в такой лотерее Белгород и живёт каждый день.

Свои не бросят

Дорога привела на одну из улиц, в честь которой когда-то назывался весь район — весьма криминальный когда-то. Сейчас времена изменились, но былая слава ещё нет-нет, да вспомнится жителями знаменитой улочки.

Это я так размышлял, приближаясь к месту назначения.

Светофор, поворот, и я невольно замедлился. Когда-то добротные, хоть и маленькие домишки улочки застыли с пробоинами, с разваленными заборами. Один так вовсе превратился в груду кирпича.

Перед ним на отлетевшем камне сидел мужик. Нога вперёд, то ли в гипсе, то ли перевязанная. Глаза потерянные, смотрят куда-то над кабинами проезжающих машин, руки потирают больную ногу.

Лет за пятьдесят, небрит, взъерошен, может даже, нетрезв.

Не знаю, что на меня нашло, но я свернул с дороги, там как раз поворотик тупиковый. Заглушив машину, выбрался. Мужик на меня так и не глянул.

Метров двадцать, и я замер рядом. До конца не понимая, что меня привело сюда, брякнул:

— Ваш дом?

Он замер. Медленно поднял взгляд:

— Мой.

Тут я разглядел, что не гипс на ноге, а перевязка. Довольно умелая. Значит, специалисты, значит, врачи были и уже уехали.

— А что со скорой не поехал?

Он снова глянул на меня пустым взглядом:

— А зачем? Что я там не видел? Я здесь живу.

— Ваш дом разбили?

Он глубоко вздохнул:

— Мой. Вон, одни кирпичи остались. Хорошо, моих дома не было. Они ещё и не знают. И что теперь?

— Компенсацию какую-нибудь дадут, наверное.

Он поднял голову. В тёмных зрачках блеснула злость:

— Я этот дом тридцать лет пестовал. Там же каждый кирпичик с любовью… Каждый уголок обхоженный. Каждая дощечка руками моими выстрогана. И что теперь? Дадут какую-нибудь квартирку казённую. И что с ней делать?

Я не знал, что говорить. В этот момент пожалел, что остановился. Столько боли, столько неприкаянности в словах незнакомого человека! Зачем они мне? Помочь не смогу, только посочувствовать.

Так зачем ему моё сочувствие? Не зная, как выйти из неприятного положения, оглянулся. Люди собирались кучками на этой и на той стороне дороги. Какие-то мужики в форменных куртках шастали по развалинам домов.

Выразить соболезнование — глупо. Уйти молча — невежливо. Он помог:

— Иди уже, мужик. Я сейчас не в себе. Могу и гадость сказать. Как потом расходиться будем?

Я молча развернулся к машине.

Но ничего, пройдет время, и дойдет до дядьки, что мой внезапный порыв — от души, от желания хоть как-то проявить человеческое участие, поддержать в трудную минуту. Что такое отношение возможно только между своими, попросил бы он что-то сделать в этот момент — сделал бы.

Но и потом свои так или иначе его одного в беде не бросят. А дом — отстроится, дай Бог.