Когда я был маленьким, князь Дмитрий Донской жил у меня дома, в коробке для солдатиков. Вместе с товарищами по солдатскому цеху — петровским гвардейцем в треуголке, московским стрельцом с секирой, суворовским пехотинцем в конусной шапке и советским автоматчиком в круглой каске.

ИА Регнум

Все солдатики были из разноцветного пластика, и только Донской был красным богатырем в остроконечном шлеме и с круглым щитом.

Можно сказать, что князь всю мою жизнь со мной живет. То есть он свою жизнь в мою хитро вплетает, но я от такого вплетения не страдаю, а наоборот. В скромном масштабе моей личности это что-то значит. Но что?

Я помню, например, с раннего детства, как он сражался на Куликовом поле. Как перед битвой слез с коня, снял с себя дорогую княжескую одежду, оделся во все простое и сражался в пеших рядах. А потом, после битвы, его, израненного, еле нашли среди тел погибших.

Вот какая у меня крепкая память!

После детства я продолжал узнавать подробности из княжеской жизни. И не то чтобы я специально интересовался, но замечал: подробности сами приходят из книг и статей, складываются, сплетаются и живут возле сердца.

Потому, что рассказы про трудную отечественную историю — они всегда на ближних полках к сердцу лежат. Князь-солдатик терял свой пластиковый глянец, но обретал плоть и кровь. Я же терял детские иллюзии и приобретал более прочные взрослые.

Историки писали, что Дмитрий Иванович был противоречивой личностью. Властвовал, интриговал, ошибался, примирялся, воевал, драпал и стоял насмерть. Так ведь и я не на одних «барбарисках» вырос.

И противоречивость характера — это же доказательство его некартонности. Значит, мы с князем оба живые и настоящие! Вот он ссорился с русской Церковью, вот он с ней мирился, вот он под свою руку чужие земли отбирал, вот отбирали у него, вот он Москву возвеличивал, вот он ее позорно бросал на растерзание, вот он то ли получил благословение от Сергия Радонежского на драку с монголами, то ли не получил.

Вот он с Мамаем бился, а от Тохтамыша бежал. Вот он здесь, вот он там. И везде, где спорят о Русском пути, он возникает, вплоть до танковой бригады времен Великой Отечественной, собранной на средства верующих советских людей (оксюморон), и последней истории с обретением мощей в Кремле.

Князь Дмитрий Иванович продолжает создавать какой-то невероятный по своей плотности, неоднородности и мощи исторический контекст, от которого не отмахнешься. Внутри которого мы все живем.

И потому не видеть символичности в его появлении сейчас — признавать себя слепым.

Что значит открытие и обретение мощей? Лежал бы себе под спудом еще 500 лет и горя бы не знал. И нам бы головы не ломать. Ан нет. Князь явным образом пришел в воюющую столицу, к нам, московским людям. Зачем?

Я бы дерзнул ответить так: надо у него и спросить.

Надо притечь народу думающему к мощам воина как к живому князю. Приглядывающему за нами издалека. И помолиться вместе с ним Божественной Троице. Долго молиться, упорно, слезно. А затем и спросить прямо, не побоявшись княжеского гнева или молчания: зачем пришел?

О чем молчишь?

Куда нам идти в этот лихой час?

Что там горит на наших югах? С какой тьмой приходится сталкиваться русским людям, перешедшим Дон? И как долго еще кривда будет казаться сильнее правды?

Чем больше вопросов, тем лучше. Чем вопросы тяжелее, тем интереснее их тащить. Чем безответнее они выглядят, тем ответственнее их не растерять, а донести как богатство и дар, как свидетельство существования смысла в нашей жизни.

Лично я продолжаю играть в солдатиков.

То есть верить в то, что мой современник, князь Дмитрий Иванович по прозвищу Донской рубится сейчас на Куликовом поле и почиет в мире в Архангельском соборе Московского Кремля. А теперь к нему, к раке с мощами, можно будет прийти своими ногами и постоять молча рядом.