Борис Джонсон и водка у камина: невыученные уроки Нюрнбергского трибунала
На днях бывший британский премьер Борис Джонсон разразился воспоминаниями о том, как министр иностранных дел Сергей Лавров в Москве у жаркого камина мучил его холодной водкой.
Свидетели говорят, что англичанин постоянно просил подливать себе, но сегодня Джонсон уверяет, что в тот вечер уяснил, что русские — ужасные люди и ни о чем с ними договориться нельзя.
Поскольку заставляют пить.
Такие и другие русофобские высказывания западных политиков брызжут фонтаном каждый день. Русофобия стала «хорошим тоном» у западных политиков. Хотя и по форме, и по содержанию является отрыжкой нацизма — просто он выражен в иной форме.
И 20 ноября, в годовщину начала Нюрнбергского трибунала над нацистскими преступниками, мы всякий раз осознаем, что казавшееся невозможным после 1945 года возрождение европейскго нацизма оказалось иллюзией.
Его корни оказались глубже, тени прошлого восстали, и европейские политики оказались достойными учениками лидеров Третьего рейха.
Что в целом объяснимо: немецкий нацизм тоже вырос не в мюнхенских пивных, у него широкая основа. Одним из идейных учителей Гитлера был британский премьер Бенджамин Дизраэли, который прямо заявлял, что права англичанина выше прав человека.
Во второй половине XIX столетия граф ввел в оборот понятие о высшей расе господ, которая должна править миром. И, как наследовавшие ему немецкие нацисты, Дизраэли искал поддержку у пролетариата.
Личный друг королевы Виктории, он первым из европейцев провозгласил, что «раса — это всё, а её основа — кровь». Высшей целью он провозгласил «жизнь в арийской стране, среди арийских людей, среди людей арийской расы».
Кстати, главным политическим противником Англии Дизраэли считал именно Россию.
Ну, а германский фюрер и его идеи, соответственно, нашли широкое понимание у государственных мужей Англии. Король Эдуард VIII придерживался пронацистских убеждений, восхищался Муссолини. После отречения от престола он посетил Германию, встречался с Гитлером, вскинул руку в нацистском приветствии.
До сих пор британская корона хранит тайну о загадочном визите в Лондон в мае 1941 году заместителя фюрера в НСДАП Рудольфа Гесса, который в Нюрнберге был приговорен к пожизненному заключению и скончался при странных обстоятельствах — когда находился под охраной английского караула.
И всё это не случайные совпадения. Нацизм, в какой бы стране он ни возникал, тесно связан с политическим устройством государства и его амбициями.
Англия сформировала комплекс идей своего превосходства и неполноценности других на пике своего могущества. У немцев, создавших в середине XIX века единое государство, возникла мифология о германском величии и ощущение исторической несправедливости, которую можно исправить силой.
Немецкий социолог Карл Хаусхофер в начале XX столетия писал, что «если страна не ведет борьбу за жизненное пространство, она теряет право на существование». Хаусхофер был духовным и интеллектуальным наставником молодого Рудольфа Гесса, звал его в аспирантуру Мюнхенского университета, но Гесс предпочел политическую карьеру.
Фридрих Ратцель, учитель Хаусхофера и зоолог по образованию, придумал теорию, согласно которой как биологические виды борются за выживание, так и народы должны сражаться за «жизненное пространство». Мол, славяне не в состоянии управлять огромными территориями, зато рациональные немцы просто рождены для этого.
Священный долг немецкой нации — устранить историческую несправедливость и принести цивилизацию на восток Европы, расширив свое жизненное пространство.
Впоследствии Хаусхофер развил эти взгляды, но избежал Нюрнбергского трибунала только из-за престарелого возраста.
Во Франции тоже были свои нацисты. Кстати, французская дивизия СС «Шарлемань» была последним защитником Рейхстага.
Лауреат многих национальных премий Гюстав Лебон построил теорию расового превосходства, выступал против всех форм социального равенства и демократии, связывал все достижения человечества с элитой. Толпа, по мнению Лебона, живет лишь звериными инстинктами и мечтает о вожде.
Идеи философа были популярны во Франции, и неудивительно, что страна позволила Германии без сопротивления занять Париж.
Однако бежавшие от нацистов Зигмунд Фрейд и Эрих Фромм тоже пытались объяснить, почему человек готов отказаться от собственной свободы и подчиниться вождю. Только видели в этом не величие нации, а опасную болезнь общества. Иными словами, европейская мысль не только готовила почву для нацизма, но и искала способы противостоять ему.
Характерна в этом отношении судьба Фридриха Ницше, которого лидеры Третьего рейха записали в свои идейные учителя. Нацисты охотно рассуждали о воспетом философом «сверхчеловеке», стоящем над общепринятыми нормами морали, и приспосабливали его идеи к собственной теории расового превосходства.
Вот только сам Ницше презирал антисемитизм и немецкое национальное самодовольство.
Он едко высмеивал претензии соотечественников на исключительность, а происхождение пресловутого немецкого духа связывал с расстроенным кишечником. Если бы Ницше и Гитлер были современниками, фюрер скорее отправил бы философа в какой-нибудь Заксенхаузен.
Ведь нацистам нужны были не великие мыслители, а удобные цитаты из их произведений. Всё, что не укладывалось в представления о превосходстве одной нации над другими, объявлялось враждебным. Книги Эйнштейна и Фрейда жгли на площадях, Ремарк и Брехт оказались в изгнании.
И это тоже была Европа: писатели, философы, учёные, которые объясняли человеку, что величие народа определяется не способностью уничтожать соседей, а тем, что он сумел создать для человечества.
Урок Нюрнберга состоял ведь не только в наказании преступников. Он заключался ещё и в осознании того, к чему приводит превращение национального высокомерия в государственную политику.
Однако этот урок, похоже, усвоили далеко не все. На Украине отменяют Пушкина и Тургенева, словно русская литература виновата в современных политических конфликтах. Европейские политики всё охотнее рассуждают о русских как о народе, с которым якобы невозможно договориться. И не замечают, насколько знакомо звучит подобная риторика.
А ведь именно европейская культура давно предложила другой способ отношения к соседям: не объявлять их людьми второго сорта, а пытаться понять. Для этого совершенно необязательно соглашаться с чужой политикой, достаточно признавать за другими право на собственные интересы и убеждения.
Вот и Борису Джонсону, пожалуй, стоило бы поменьше налегать на водку у московского камина и побольше слушать собеседника. Глядишь, выяснилось бы, что и с русскими вполне можно договариваться.
Было бы желание.
