Русская ничтойность, или Спасение железного Командора

На паромной переправе через Волгу, в виду города М., стоял репортер столичной газеты и писатель средней руки А. Р., изнывая от желания написать рассказ о происходящем вокруг.

Вокруг происходило следующее: река текла, чайки летали, вода рябила, с парома на том берегу одна за другой выезжали игрушечные машинки. То есть, по большому счету, ничего не происходило. Но именно про эту русскую ничтойность под бледно-голубым небом после долгого дождя писателю А. и хотелось написать небольшой, но глубокий рассказ.

Молодой Чехов хвастался, что напишет рассказ про что угодно, хоть про чернильницу. Слава чеховской чернильницы не давала покоя писателю на паромной переправе через Волгу.

«Самое главное — детали», — говорил он себе. — «Детали создают атмосферу». Из атмосферных деталей он запомнил две. У паромной кассирши ярко-рыжие волосы были зачесаны назад и собраны в дульку на затылке. Рыжесть была, конечно, ненатуральной, а дулька собрана на скорую руку и болталась на голове как прилипший репейник.

Кассирша белкой носилась между пешими пассажирами и автомобилями, собирая речную дань — рубль с человека, а по прибытии на правую сторону Волги деловито семенила к деревянной будке-конторке — сдавать выручку. Пассажиры расплачивались наличными.

А у паромщика, который командовал загрузкой автомобилей — легковые налево, грузовые направо — ручищи были как кувалды, а пальцы как сосиски, на правой руке блестело тоненькое обручальное колечко. Наверное, оно намертво въелось в кожу, и снять его было невозможно. Только с пальцем рубить, подумал писатель.

В обычном рассказе должна быть завязка, кульминация и развязка. Но в рассказе про русскую ничтойность репортер А. Р. считал себя вправе избегать набивших оскомину штампов.

В рассказе про русскую ничтойность всё должно быть как будто бы ни о чём, туманно, пусто-просто, многие детали необязательны, много текущей воды, создающей ощущение движения в никуда, помимо и в зря, а читатель должен пребывать в состоянии такой же вялотекущей тревожности, позевывать, но узнавать родное и страдать от безысходности. Ведь от ничтойности не убежишь.

На пароме с писателем случилось происшествие, которое само просилось в начало рассказа. Писатель выезжал с парома на белом автобусе последним, пропуская легковушки вперед. И прямо перед ним заглох новенький немецкий внедорожник. Он заводился, но отказывался двигаться с места. В «немце» ехала пожилая семейная пара. Выглядели они растерянно. Не ожидали такого подвоха от немецкого автопрома.

Паром опустел, железная палуба блестела в дождевой воде, как плитка шоколада. Писательский автобус взял на буксир незадачливого немца и потащил его за борт, в смысле на берег.

«Миллионов десять стоит, а едет на чалке».

В хтоническом рассказе про русскую ничтойность эту фразу с легким мстительным чувством кто-то должен обязательно произнести. Например, паромщик с мясистыми пальцами.

«Немец немца разве бросит посреди Волги?»

А эту фразу скажет сам автор. Ни к кому специально не обращаясь.

Ведь старый белый автобус и внедорожник родились на одном и том же заводе, на берегу Рейна.

Караван медленно тащится по улицам города Н. На светофоре лопается шнур. Привязывают. Поднимаются в гору прямо под «кирпич». На горе, напротив Никольского собора желтый домик с белыми ставнями. Сюда завозят раненого «немца».

В рассказе про русскую ничтойность без упоминания какой-нибудь церкви не обойтись. Желательно старой, желательно в руинах, и чтобы крест был ржавый и висел на честном слове. Но писать на церковную тематику надо уметь. Поэтому лучше ограничиться одной многозначительной деталью. Например, подвалом.

В подвал поведет старушка из местных. Она сидит на «на лавке», продает свечки и просвещает туристов, которые пачками сыпятся с проходящих пароходов на причал в поисках развлечений. У старушки вставные зубы, поэтому она говорит с присвистом. Язык хорошо подвешен.

Спускаясь в подвал, она расскажет, например, что церковь использовали под кинотеатр. У входа стояла кинобудка, и кинобудчики скоблили росписи на стенах, чтобы пустить по ним электрические провода. «Кинобудчики» — это новое слово в словаре писателя средней руки, и им в ничтойном рассказе уместно блеснуть.

А в подвале горит тусклый электрический свет и живет старая каменная печь. Помещение похоже на декорации, «мрачные казематы в средневековом стиле». Старушка с воодушевленным присвистом водит по подвальной галерее, рассказывая, как она запирает здесь посетителей, невзначай, как бы случайно, по забывчивости. И они, забытые во мраке и холоде, стучат железными предметами по стенам и зовут на помощь.

Но помощь, конечно, до утра не приходит. Приходят тени… Чьи тени, писатель еще не придумал, оставил на потом. Может быть, купеческих дочек, ошпаренных в детстве кипятком, или поздневикторианских старух с картин Маковского, или глумливых комсомольцев 20-х годов. Выбор большой, русская ничтойность густо населена нечистью всех мастей.

После церковного подвала в рассказе должно случится, наконец, что-нибудь эдакое. Что-нибудь неожиданное, что-нибудь с подвыпертом!

Например. Едет репортер на белом автобусе по шоссе в сторону города У. и вдруг видит, как из-под горы, в высокой луговой траве поднимается… Железный Человек. Фигура высотой примерно в два или в три человеческих роста. В железной шапке с околышем, лицо бородатое, выражение лица задумчивое, правая рука задрана вверх, а левая опущена вниз и несет железнодорожный фонарь, через плечо висит железная сумка. Человек в железном картузе идет, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

Писателя в автобусе охватывает оторопь. Он тормозит и останавливается. Возникают сложные ассоциативные связи: Командор — Дон Жуан — А. С. Пушкин — Медный Всадник? Все трое идут в город Н.

Так и есть. Все трое, даже — четверо. Железную фигуру несли в гору на специальных носилках три человека, двое мужчин и женщина. Когда носильщики заметили стоящий на дороге белый автобус с оторопевшим писателем А, все замахали свободными руками, как птицы при наборе высоты. И закричали: «Стой, стой!»

Командора внесли в гору и поставили на асфальте, прислонив к автобусу. Железный человек оказался памятником фонарщику, то есть человеком, который зажигал фонари на улицах дореволюционных русских городов. Трое носильщиков — артельщиками-кузнецами.

— Что случилось? — должен спросить будущий автор рассказа про русскую ничтойность.

А крепкий детина в замызганном комбинезоне, старший группы, расскажет, конечно, историю невероятную про то, что «командор-фонарщик» был ими сделан по заказу градоначальника города Р. на Волге для установки на одной из площадей в день города.

Но вышла жутко неприятная, можно сказать, криминальная коллизия, фонарщика выкрала конкурирующая артель кузнецов из другого приволжского города, выше по течению. То есть похитила. Из чувства мести. Фонарщик пропадал без вести несколько дней, пока его не нашли припрятанным на страусиной эко-ферме в трех километрах от города М.

И что теперь они, истинные творцы железного ретро-коммунальщика, возвращают его на законное место. Почему пешком? Потому, что газель увязла в грязи после вчерашних дождей. И что дальше делать? Грузить памятник в автобус и ехать на переправу. А затем в город Р. На праздник торжества справедливости.

В следующий момент репортер столичной газеты и писатель средней руки А. Р. обнаруживает себя сидящим в автобусе на переправе через Волгу вблизи города М. Переправа пуста, паром ушел и разгружается на том берегу. А. Р. совершенно один. Волга течет, чайки кричат, а ветра почти нет. И солнце жарит в борт автобуса.

Писатель разомлел и заснул. И снилось ему нечто тревожное, безосновательное и восхитительное одновременно. Снилось, что он обещал сдать заметку редактору еще несколько дней назад и не сделал этого.

Совесть, которую он считал выключенной настройкой в его организме, вдруг дает о себе знать. Подчиняясь мощному внутреннему побуждению, он пишет огненный физиологический репортаж из города Р., в котором фактическая, документальная правда изящно переплетается с высокохудожественным вымыслом. И рождается очередной шедевр репортерской прозы.

Волга течет, чайки кричат, пароходы плывут, на набережной города Старгорода (он же Рыбинск) стоит железный Остап Бендер с яблоком в руке. А через бульвар, на площади, вымощенной булыжником, к железному газовому фонарю поднимается по лестнице железный человек в картузе с курчавой бородой. Чтобы зажечь свет в конце тоннеля великой русской ничтойности.

Тот самый А. Р.