Всё когда-нибудь случается впервые. Вчера хоронил родственника по еврейскому обряду. Прикоснулся к многовековой культуре еврейского народа.

ИА Регнум

Пребываю в глубокой задумчивости.

Главный герой всего происходившего — усопший дядюшка Михай бен Шимон — был фигурой сложной, противоречивой и архетипической. Последнее особенно важно.

Если бы не многолетнее знакомство с ним, я бы всю жизнь думал, что бедные евреи, на которых беды сыплются из всех чемоданов и утюгов, лишь хорошо придуманные книжные персонажи.

Ничего подобного, родная литература не врет.

Дядя Михай был ходячим еврейским анекдотом, носителем 333 несчастий, вечным жалобщиком, вечным окруженцем в кольце антисемитов и самоотверженным тружеником, которому никогда не поставят памятника на месте подвига по причине малости и скромности фигуры.

И только Бог, дай бог, заметит своего, воздаст ему по заслугам и вознесет его душу в светлые обители. Аминь.

Дядя Михай служил врачом. Много лет, за страх и совесть, он проработал единственным хирургом в одном из районных центров Тверской области.

Уровень практики запредельный. Уровень ежедневного ужаса, встреч с человеческой болью, глупостью, страданием и смертью запредельный и не представимый.

Поверьте на слово, я много лет ездил в его медвежий тверской угол и своими глазами видел, в каком адском и вполне архетипическом бульоне «врач в русской глубинке» варился ежедневно. Скольких местных он спас.

Сотни, если не тысячи людей обязаны этому невысокому, круглолицему, мягкому как плюшевый медведь, лысенькому человеку с елочными ветками вместо бровей и маленькими глубоко сидящими глазками.

Непьющему, некурящему, вздрагивавшему от матерного слова, очень неуверенному в себе, откровенно слабохарактерному, вечно невыспанному, 20 лет писавшему докторскую диссертацию на тему грыжесечения и не закончившему ее и вечно клянущему свою еврейскую, средигойскую судьбу.

И личная жизнь дяди Михая была ровно такая же — анекдотически дурная. И женат он был, и разведен, и снова женат, и до конца жизни не расписан. А жену-то себе брал молодую-молодую и не справился с ней. Детей своих любил до умопомрачения, всё им прощал и тянул их на себе до последнего, до талого.

Он умер в возрасте 70 лет. В должности доцента кафедры медицинского университета в городе Пскове.

И тут начинается последний акт еврейско-средигойской драмы.

Смерть-злодейка смеялась над бедным евреем. Она не собиралась избавлять дядю Михая от мучительной необходимости выбора даже после жизни.

Встал вопрос об обрядовой стороне похорон. А варианты были один другого прикольнее. Первый: простым гражданским способом, с фотографией в черной ленточке при входе в университет, гражданским прощанием в морге и гражданским же упокоением на местном кладбище без сопровождения оркестра.

Чай, не генерал, не герой, а обычный грыжесек.

Второй: отпеть в православном храме и похоронить как христианина, поскольку, внимание, дядя Михай, когда-то давно, еще в свой тверской период жизни, подчиняясь импульсивному движению в поисках лучшей доли, принял крещение из рук местного православного священника. И даже носил крестик!

Выходит, никакой он не Михай бен Шимон, а раб Божий Михаил. И именно с этим именем должен был бы предстать перед Господом Богом после всех процедур и формальностей.

Хотя, конечно, христианином он был более чем номинальным. Импульс иссяк так же быстро, как и появился. Материального благополучия связь с православными ему не принесла. Раб Божий Михаил участия в церковной жизни не принимал, в принятии Таинств замечен не был.

И, наконец, третий вариант.

Это здесь, в Затверечье и на Псковщине, он был один как перст, как Моисей без народа, как кедр ливанский среди елок и палок. И последние 15 лет мы были единственными его близкими в России. Но в Израиле, куда дядя Михай так и не смог приехать по причине бедности, у него было множество родственников.

При жизни дядюшки родственники себя не сильно проявляли. Они просто были. Дядя Михай тянул жизненную лямку сам, без иностранной помощи, манна небесная в Твери ему по утрам никогда не выпадала.

Но стоило ему умереть, как с Синайских гор и Голанских высот прилетело высочайшее повеление. Хоронить дядю Михая бен Шимона исключительно по еврейским законам и правилам. И никак иначе.

Я в историю не вмешивался. Дядя Миша меня своим душеприказчиком не назначал. Зачем разжигать рознь по религиозному признаку? Может быть, на той стороне знали то, чего не знал я?

Так или иначе, на той стороне действительно позаботились, чтобы на этой стороне вся церемония прошла без сучка и задоринки. Будь дядя Михай жив, он бы очень удивился, испугался и решил бы, что это дурной сон и быть беде, узнав, что его скромную персону предадут земле не в районном центре и не в губернском городе, а в самой столице бывшей империи.

На самом древнем еврейском кладбище и полностью за счет израильских налогоплательщиков. Вот это честь! Такого успеха при жизни сельский хирург Михаил Семёнович Б. никак не мог ожидать.

Ранним утром мы приехали на кладбище. Время начала церемонии несколько раз откладывалось. Ждали миньяна — собора старейшин. Должны были прийти десять еврейских стариков. И они, конечно, пришли.

Дядю омыли по всем правилам еврейских проводов в мир иной, тело усопшего закутали в саван. Прощающихся было всего шесть человек.

И вот странная штука. Зачем-то Бог собрал у гроба этого маленького человека, прожившего трудную, не очень веселую, не очень складную, не пойми про что жизнь, в которой последним еврейским анекдотом стало сообщение кладбищенского ребе, что никак не мог усопший именоваться именем Михай бен Шимон. Потому что, если вы не знали, он был не обрезан.

Выходит, что дядя Миша и евреем-то был каким-то недоделанным.

Так кем же он был?

И вот рядом с таким человеком Бог созвал собор всего человечества в миниатюре. Ребе и старики от ветхозаветной традиции. Жена со старшим сыном ни в зуб ногой ни в какой традиции, и мы — две православные семьи. К слову, один из нас был действующим православным священником.

И мы говорили слова у гроба, просили прощения, ребе читал псалмы, затем в сопровождении десяти стариков гроб везли сквозь всё кладбище к вырытой могиле, ребе вновь читал молитвы и полагающиеся псалмы на русском и иврите, мы закапывали могилу и выкладывали поверх нее камни.

Это был солнечный, тихий осенний день. И электричка на Шатуру бежала по высокой насыпи за забором кладбища, сообщая всему происходящему какую-то детскую, невинную, оправданную легкость.

Человек закончил свою земную жизнь. Есть ли в этом событии что-то особенное? Действительное и непреходяще важное? Или можно отмахнуться от всего, испугаться, ужаснуться — чур меня, чур меня, закопать покойника, порыдать над ним, шмыгая мокрым носом, и поскорее уехать в свой угол тянуть жизнь за лонжерон, поскорее вытесняя из памяти неприятное воспоминание, чтобы бутерброд с колбасой поперек горла не вставал.

Дядя Миша прожил жизнь как щепочка в море, как иголка в сене, как нитка в пиджаке или как зернышко, что высыпалось с возу в придорожную пыль. Щепка утонула. Иголка потерялась. Нитка порвалась. Зернышко пробилось, но дало такой незаметный плод, что и говорить о нем почти нечего.

Однако Бог что-то хотел нам сказать этой встречей. И единственное, что приходит мне в голову — Ему лично важна была эта щепочка-нитка.

Всю ее щепочную жизнь была важна и сейчас после тоже. И это немножко непонятно. Почему так? Что в нас, щепках-иголках, такого, что Он упорно за нас держится, а не развеивает по ветру?

Вечером после похорон мы собрались на квартире у товарища моего, священника. На кухне перед иконой затеплили лампадку и отпели дядю Мишу (р. Б. Михаила) заочно, тихо, канонично. Почти те же самые псалмы, из Ветхого и Нового Заветов, только на родном языке. А язык — это не нитка, не иголка, не щепка и не шелуха семечки, но ключ.

«Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут».

Я подумал тогда, что наша никчемность в глазах Божьих имеет совершенно другой, непостижимый для нас вес, цвет, вкус и смысл.

Бог связался с каждым из нас, опутал себя нами — крохотными, но крепкими, «гулливерскими» ниточками. Бог — Гулливер, сознательно сделавший связь с лилипутами нерасторжимой. И сколько бы мелочь пузатая ни рубила ниток, ни колола щепок и ни ломала иголок, эта связь никуда не уходит.

Один раз произнесенное Слово. И свет, отраженный в бесчисленных поколениях.