Безжалостные бабочки. Осенний роман — это не про любовь, это про страх

У русского философа Льва Шестова, когда он говорил о духовной жизни, был в одном из эссе такой парадоксальный, но очень доходчивый образ.

Вот наелась гусеница, писал он, пресытясь этим огромным миром, полуденным солнцем, сочным зеленым листом — и как бы умерла для прежнего своего земного бытия. Окуклилась, исчезла — потому что сейчас она уже никакая не гусеница, а куколка.

А потом вдруг происходит чудо, очередная трансформация.

В какой-то момент она начинает творить по всем законам природного мира какое-то абсолютно катастрофическое действие, сущее безобразие: она вдруг начинает разрушать свой кокон.

«Если бы другие гусеницы, — пишет Шестов, — могли видеть, каким ужасным, святотатственным делом она занимается, они, наверное, возмутились бы до самой глубины своих крошечных душ, назвали бы её безнравственной, безбожной, малодушно заговорили бы о пессимизме, разрушительном скептицизме и тому подобных высокопарных вещах.

Как можно уничтожать то, созидание чего стоило стольких трудов и бессонных часов! И затем — о, этот вечный обывательский довод! — чем плох этот теплый, уютный, столь ладно законченный мир?»

Но куколка не виновата: какая-то властная сила заставляет ее это делать. Если бы она могла думать, она бы удивилась, откуда в ней столько желания уничтожить собственный дом. Но новорожденный монстр не виноват, он просто, чувствуя свои выросшие за время потаенной спячки крылья, слепо движется только вперед.

Это же на самом деле удивительно: сначала добровольно связать себя, усыпить в коконе покоя, а затем, повинуясь безумию роста, изнутри прогрызть самую ткань привычного бытия — лишь для того, чтобы лететь теперь в совершенно новый, пугающе безбрежный мир, навстречу живым цветам.

… У нас, у людей, всё не так. Мы как раз часто стремимся к покою, ищем его.

Мой давнишний приятель, человек, склонный к неожиданным оригинальным обобщениям, несколько лет назад рассказал мне про свою домашнюю теорию. Мы сидели с ним на террасе летнего ресторана, и он говорил про любовные отношения с женщинами, исходя из календарного принципа.

Суть его теории была проста. Осенний роман — это не про любовь. Это про страх. Отношения, начатые в сентябре, — это чистой воды биология, замаскированная под приличие. Бессознательная попытка человека найти теплое место, гарантированный приют и психологический комфорт до того, как ударят морозы.

В отличие как раз от весенней и летней любовной игры. Лето — это ведь избыток гормонов, легкомыслие, пляж и расцвет природы: от всего этого жизнерадостному человеку деваться абсолютно некуда. Летом ты любишь от избытка сил, осенью — от слабости.

Может быть, мой приятель и прав. Это даже легко проследить по книгам, которые мы покупаем. По романам. Только теперь уже речь про другие романы — не людские, а книжные.

Оказывается, летом мы любим читать всякую белиберду. Покетбуки с яркими персонажами на обложках, где прекрасная девушка в объятиях мужчины с нервным, но брутальным лицом, или тонкий эльфообразный юноша, отвернувшийся от знойной брюнетки.

Осенью же все меняется.

Песок между страниц и пляжное чтиво уходят в прошлое. Как утверждают издатели, человек вдруг ни с того ни с сего начинает покупать «медленные», толстые книги. Те, в которых на десяти страницах ничего не происходит, кроме рефлексии героев.

То есть, иными словами, мы как бы притормаживаем, одергиваем себя, будто готовимся к спячке, закукливаемся, как гусеница. И этой самой закуклившейся гусеницей, кажется, мы и проведем ближайшие шесть месяцев.

Даже цвет обложек и тот претерпевает метаморфозы: издатели вдруг меняют кричащие, залитые солнцем летние обложки на приглушенные, глубокие тона бордо и хвои, которые наше подсознание ошибочно принимает за обещание тепла.

Нас, конечно, с теплом, как всегда, обманут, но будем благодарны крупным издательствам: книжные магазины стараются продать нам теперь не просто текст того или иного автора, но ритуальное спасение от одиночества.

Мы — как те летние философские гусеницы: пресытились этим огромным миром, полуденным солнцем, сочным зеленым листом и как будто уснули. Мы больше не хотим легкомыслия: мы готовы к долгой осени, а потом к такой же долгой зиме. И книги теперь под стать нашему смирению.

Но у каждого из нас есть моменты, когда мы выпадаем из общего ряда. Дело не в общем сезоне, а в личном усилии, когда комок противоречий набухает, стучит где-то в сердце, и тогда мы вдруг понимаем, что нам пора что-то поменять: мы это всегда каким-то шестым гумилевским органом чувствуем.

Война ли, личное принципиальное внутреннее интимное дело, стихи, чувство личный правоты или отчаяние.

И тогда мы неожиданно для окружающих начинаем разрушать свой кокон уюта и привычной жизни изнутри.

Как будто какая-то властная, от нас не зависящая сила заставляет нас всё это делать. «Остановись», — говорят нам наши друзья и близкие. Но мы не можем. Мы сейчас как та куколка бабочки: если бы куколка могла думать, она бы несказанно удивилась, откуда в ней столько желания уничтожать свой собственный дом. Но новорожденный монстр не виноват, он просто, чувствуя свои выросшие за время тайной спячки крылья, слепо движется вперед.

И вот кокон прорван. Гнездо вдруг стало тесным, мы взламываем скорлупу привычного уклада — и вылетаем оттуда нарядной, воздушной и одновременно пугающей бабочкой. Только под микроскопом можно рассмотреть хитиновую, чуждую всему человеческому «мордочку» нашего нового существа. Но именно эта «мордочка» и позволяет нам ощутить весь подлинный смысл нашей метаморфозы.

Вообще это удивительно: сначала добровольно связать себя, усыпить в коконе покоя, а затем, повинуясь безумию роста, изнутри прогрызть самую ткань привычного бытия — лишь для того, чтобы лететь теперь в совершенно новый, пугающе безбрежный мир, навстречу последним живым цветам.

… У меня на днях почти сломался компьютер. Стал невозможно тупить, медленно открывать файлы, отказываться загружать обновления.

Этот компьютер работает у меня очень давно. Он пережил несколько моих любовных романов и сохранил в себе несколько моих книг.

«Вам легче его поменять», — сказали мне молодые друзья, которые всегда приходят во время всех технических катастроф мне на помощь.

Один мой студент приехал мне ставить новый, только что купленный, но сперва пообещал, что закачает со старого на флешку всё с прежнего, чтоб потом заселить этими старыми файлами только приобретенный, еще совершенно девственный.

«Не надо, — ответил я. — Сохраните только самое важное: пароли к почте и действующим аккаунтам, тексты, которые заслуживают того, чтобы их сохранить, лекции, стихи и самые удачные эссе. А все остальное — давайте оставим на старом. Все файлы с музыкой, которую я уже не слушаю, все фотографии с бывшими в моей жизни людьми, все письма, все наброски, которые так и не стали живым телом. Будем безжалостной бабочкой. Оставим мой прежний кокон позади».

Я думаю, я еще об этом неоднократно пожалею, как уже часто жалел: что-то нужное обязательно потребуется, а его негде найти. Но всё равно что-то в этом есть: мне нравится сам жест такого прощания.

Отказавшись от накопившегося за десять лет прошлого, вдруг стать кем-то новым. Испытать фокус перерождения, пережить опыт очередной метаморфозы. Вечного хитинового обновления. Даже если для этого совсем не сезон.

Попробую стать осенней безжалостной бабочкой.