Стыдно не стыдно, но по весне в моменты обострений стихий я испытываю глухой ропот и особое внутреннее раздражение к праотцу нашему Адаму.

ИА Регнум

И никакая очевидная бессмысленность моих претензий не останавливает поползновений. Хочется высказать праотцу всё, что кипит в душе по его вине. В другое время года жалоб к первому человеку не имею.

«Жалкая и ничтожная личность! — несется с первых рядов. — На кого ты голос свой возвысил?»

Позвольте объясниться.

История, конечно, космическая, при этом регулярная, если не сказать рутинная, и предельно остро переживаемая каждый раз в моменты пробуждения земли.

Описываю в двух фокусах.

Первый: микро

Набухшая почка на яблоне, вишне, кусте сирени… Я смотрю на почку как Кощей на заповедное яйцо с иголкой. Алчу, жажду и чахну одновременно. Своим медленным зимним умом я отказываюсь верить случившемуся.

На голой ветке вдруг ничего не предвещало, появляется шрам, болячка, рубец. Этот новобранец-рубец набухает, вспучивается, грозит и сияет запрещенным светом, словно он пропитан драгоценным миром.

Только притронься — он лопнет, взорвется живым соком, сломается иголка и выплеснется квинтэссенция весны.

Нельзя этого делать. Можно стоять в немом восхищении, дышать через раз — дыхание уносит мысль. Разрешается подавленно молчать и мычать от чувства близости к чему-то таинственному, значительному, явно неравному тебе.

И что дальше? А дальше ничего. Мысль не развивается, не движется, не получает разрешения. Она зависает в недоумении, как известный мессенджер под принудительным замедлением.

Второй: макро.

Высокий берег. Излучина реки. Весеннее поле и за ним дальний еловый лес. Вся картина в тысяче неразличимых подробностей.

Глаз не успевает замечать и запоминать. Река движется и не движется. Вода течет, словно крадется, стелется темной рябью, совершенно замирает на отмелях, расходится кругами в промоинах. Голые ивы стоят в реке и, склонив головы, распущенными космами бесцельно морщат воду. Птицы щебечут в прибрежных кустах.

Холодно, сыро и пусто. Ничего не происходит значительного. Однако своим дремучим зимним умом ты понимаешь, что жизнь и красота проходят сейчас перед тобой неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно. Невидимый ток пронизывает небо, пашню, далекий лес и луг.

Всё и вся жительствует, торжествует победу и поет весну.

А ты что? Где ты, с кем ты, венец творения? Почему такая острая тоска и печаль на сердце? Откуда такое чувство беспомощности и никчемности перед лицом происходящего? Почему ты не можешь пережить это событие как со-бытие? То есть соединиться, вплыть или войти в эту красоту и пребывать в ней? Неразлучно и нераздельно, далее везде.

Ты не можешь сосредоточиться, не можешь удержать своего внимания, тебя уносит как сор, выметает вон из происходящего чуда жизни. И ты ощущаешь себя внешним по отношению к нему, родственным, но не родным. Почему так?

В поисках ответа, в поисках виновного в собственной «сорности» на ум приходит только он. Адам.

В той картине мира, которая не мыслит себя без Бога и Его замысла о нас, прекрасных и болезных, роль Адама переоценить невозможно. Оставим в стороне причины, побудившие Творца вообще заняться человеческим вопросом.

Но Адам при сотворении получил целую линейку ништяков, бонусов, а также прав и обязанностей для управления материальным миром. И два из них в виде непреложной заповеди — нарицание имен всему сущему и возделывание Эдемского сада.

Дать имя — это не просто обозначить предмет, а одушевить и одухотворить его. Адам творил мир вместе с Богом. Бог вдохновлял, Адам работал. Как огородник, садовник, художник. Это и было настоящее творчество и сотворчество человека в подлунном мире.

Вся жизнь природы творилась ежесекундно, ежемгновенно, атомно-электронно. Адам созидал жизнь как дышал.

Все мельчайшие явления природы — взрыв почки, движение воды, рост травы, падение осеннего листа, бег сока внутри яблока, шепот дождя, рождение снега, умирание пшеничного зернышка, тысячи вариаций на тему туманов, всё он придумывал. То есть придавал смысл, форму, звук, дыхание.

В том числе и все грандиозные явления — шторма, движение земли, рождение новых гор, изглаживание старых, громы, молнии и проч. Всё Адаму было подвластно и необходимо.

И тут случилось то, что случилось. Грехопадение. Адам (с Евой) по совместному сговору вознамерились стать «как боги». Бог побоку — сами с усами. Люди ошиблись. Расплатой им стало изгнание из Рая. Адам лишился дара — сотворчества с Богом, возделывания Сада, созидания жизни. А вместе с ним и мы, последующие человеки.

Отсюда наша весенняя тоска, осенняя хандра, летнее томление и зимнее забытье. Мы видим мир и его Красоту, отражающую в себе Божий замысел. Но она отделена от нас невидимой, полупрозрачной завесой. Наш лукавый ум не может проникнуть в тайну. Наше внимание рассеивается в пустоту.

Природа как вид творчества более не подвластна нам. Можно в ослеплении ума уничтожить весь лес на земле и так и не научиться дышать как почка или раскрываться как земляничный лист. Ни повторить, ни вернуться, ни начать «всё заново». Прощения просим, да. Но чаще одним языком, а не сердцем.

Что ты наделал, Адам?!

Я стою как дурак перед вишневой почкой. Или сижу как дурак над рекой. Начало весны. Застрелиться — как хочется жить! Или пойти чай пить с вишневым вареньем от безысходности?

…

Есть только одно примиряющее средство. Я замечал одну странную вещь. Если в момент безуспешной попытки созерцания начать тихо и внятно произносить следующее: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ и сущим во гробе живот даровав…», а свой ум привязывать к ноге (к сердцу), безжалостно мучить, заставлять вникать в каждое слово, и понимать каждое слово, отдельно и в связи, терять внимание и снова возвращать его как блудного пса.

То через какое-то время происходит немного странное, необъяснимое… со-единение с миром. При-мирение Словом. И мучительная, как тошнота, бессмысленность себя отступает.

И можно идти пить чай с вишневым вареньем без косточек и с легкой совестью.