Мы, наверное, никогда от этого не излечимся: это тянется с глубокой древности. Мы хотим долго жить и при этом не стареть.

ИА Регнум

Об этом нам с детства в сказках рассказывали.

Молодильное яблочко, три котла — с ледяной, кипящей водой и с бурлящим молоком, прыгнув в которые последовательно, мы станет другими, лучшими, вечными, молодыми.

Но за яблочками надо идти на самый край света, топтать железные сапоги, красть у чудовищ. Сказка нам ведь никогда не врала: она честно предупреждала, что заигрывание со временем — опасный аттракцион. Старый царь прыгнул в котел — и сварился.

Может, так ему и надо, он ведь был плохим, но мы-то хорошие. Может быть, нам повезет? Хотя разницы между нами и тем царем, честно говоря, никакой.

Стареть — стыдно.

Жизнь писала на нас, на наших телах и лицах свои медленные письмена: иногда ошибаясь, иногда что-то зачеркивая, но она писала себя настоящую, а мы не хотим ее настоящую, мы хотим отредактированный глянцевый беловик.

Черновик нам не нужен. Он весь в помарках.

Очень показательным в этом смысле стало продолжение в конце девяностых и начале двухтысячных легендарного сериала «Секс в большом городе»: несколько лет назад вышел сиквел «И просто так». Во всех смыслах совершенно провальный.

В нем женщины, вполне уже умудренные (им всем под шестьдесят, а Саманте, которая только один раз за весь сезон появляется в кадре, — под семьдесят), продолжают искать секс с таким же почти маниакальным воодушевлением, как делали это в своем молодом и зрелом возрасте.

Не любовь (тут как раз не было бы никаких вопросов), а именно секс.

Есть какая-то ирония в том, что попытка снять продолжение легендарного сериала и была следствием этой самой идеи вечной молодости: создатели опять хотели оседлать волну. Но всё закончилось неудачей. Чаны с попеременной ледяной, кипящей водой и обжигающим молоком не сработали, молодильное яблочко оказалось с червячком.

Даже самые верные поклонники были разочарованы.

И их можно понять.

Когда-то неизбежные ошибки тридцатилетних Кэрри, Миранды и Шарлотты казались всем совершенно естественными: поиск женской независимости, жажда новых приключений.

Но теперь, когда те же самые, когда-то столь органичные психологические паттерны просто механически перенесли на героинь, уже сильно повзрослевших, мы испытали щемящее чувство неловкости. Словно это мы так глупо себя ведем, а не они.

Хотя, конечно, замысел по-своему был благородным — развеять вековой обывательский стереотип: мол, стукнуло тебе пятьдесят (или, страшно сказать, шестьдесят) — и всё, шабаш, опускается перед нами железный занавес, отпели наши соловьи.

Занавес, может быть, и не опускается, соловьи, может быть, и не отпели. Но молодость хороша именно тем, что она глупа, жестока и конечна. А с возрастом уже приходит другое состояние души.

Кстати, это другое состояния души и было бы интересно показать в сериале.

Только представим себе: принципиально развратная Саманта вдруг становится ханжой и богомолкой. Гламурная Кэрри Брэдшоу вдруг начинает писать стихи (мы помним, как ее прямо корежило, когда в одном из сезонов «Секса в большом городе» русский Михаил Барышников читает ей стихи нашего Иосифа Бродского, а она даже ради своего любовника не может притвориться, что ей читаемое интересно).

То есть снять в виде сиквела что-то совсем неожиданное, противоположное.

Ведь жизнь должна всё-таки меняться. И ты должен меняться. Ты оставляешь прежнюю жизнь позади, ты выходишь на совсем другой берег — впереди новая территория, новая твоя биография. Неужели тебе не хочется стать новым? Прожить еще одну жизнь.

И если уж продолжать театрально-кинематографическую тему…

У Карела Чапека была такая пьеса — «Средство Макропулоса».

Живёт в Праге в начале XX века великая певица, оперная дива Эмилия Марти. Она невероятно красива, у неё голос, от которого у мужчин сдавливает горло, но сама она — холодная, как обледенелый нож на морозе.

Ей тридцать семь лет. Хотя на самом деле — триста тридцать семь. Когда ей было шестнадцать, её отец, придворный лекарь Макропулос, сварил для безумного императора Рудольфа эликсир бессмертия и испробовал его на собственной дочери.

И вот она идёт сквозь века: Эльза Мюллер, Екатерина Мышкина, Эллина Макропулос. Меняются паспорта, любовники, платья, а инициалы на белье остаются всё те же: «Э. М.». И все мужчины — эти жалкие, смертные, глупые адвокаты, бароны, юноши со взором горящим — слетаются на неё, как ночные бабочки на электрическую лампу, бьются о её равнодушие и сгорают.

А внутри неё — пустота. Мертвая скука.

«Я как будто обнимал статую», — говорит с отвращением ей новый любовник, который долго ее добивался.

«Мне кажется, когда вы поете на сцене, вам холодно», — говорит ей восторженная молодая поклонница. Конечно, холодно. Она забыла, что такое плакать. Она забыла, как это — любить. Бессмертие, если оно длится слишком долго, превращается в затянувшийся гастрольный тур.

Но теперь её триста лет уже подошли к концу. Тело — это прекрасное, некогда безупречное тело — начинает потихоньку напоминать о том, что оно вообще-то смертно. Героиня начинает стареть, и ей страшно.

Поэтому-то она и ищет заветный пергамент с рецептом, который затерялся в столетней судебной тяжбе каких-то её бывших потомков.

В конце концов она его раздобудет. И вдруг поймет, что на самом деле ей всё это уже не нужно. Что жизнь хороша именно потому, что не бесконечна.

И тогда она поднесет пергамент к свечке, и он вспыхнет и у всех на глазах развалится.

«Конец бессмертию», — рассмеется наша трёхсотлетняя героиня.

Тут, конечно, не совсем о смерти — смерть печальна, смерть страшна, никто даже не спорит.

Но мне кажется, в этом восклицании «конец бессмертию» важен принципиально иной момент: героиня с чужими бесконечными именами вдруг перестала бояться стареть.

Потому что, отказываясь от старения, стесняясь его, мы отказываемся от собственной судьбы. Мы стираем с лица свои потери и свои поражения, а эти поражения и потери нас много чему научили.

Мы так увлеклись продлением срока годности, что совершенно забыли, какова эта жизнь на вкус, когда она настоящая. Иногда мы пытаемся играть в сериале, который даже нам самим смотреть скучно.

Поднести к свечке пергамент вечной заёмной юности, посмотреть, как он вспыхнул, скукожился и сгорел.

И рассмеяться.