«А хотите я всё сделаю за вас?» НаИИзнанку: в мире новых возможностей

Это была всеобщая мечта человечества: чтоб появилась думающая машина, которая хитрее нас, людей.

И вот она появилась.

Собственно, мы и живем теперь в будущем — и будущее, разворачивающееся у нас на глазах, завораживает.

Хочется, конечно, иногда испугаться: вдруг супермашина что-то будет «химичить» в непонятной нам электронной глубине, попытается изъять из мира часть нашей человеческой души.

Но это не так. «Машина» ничего не собирается химичить, она вообще о нас не думает. Она не зло, это просто новый путь, новая лестница, по которой нам еще придется идти всё выше и выше, вверх: мы пока на первых трех ступенях, а сама лестница, если поднять голову, теряется в тумане.

У нас было много таких лестниц, и мы все их преодолели.

И всё же, всё же, когда ты, чтобы посмешить подписчиков, в шутку конструируешь в комментариях какой-нибудь текст в духе, положим, Андрея Платонова, то тебя спрашивает ИИ, чтобы продолжить текст: «Хотите ли добавить платоновской человеческой тоски по уходящему старому миру?»

Рука так и тянется нажать ниже возникшую кнопку: «хочу». Мы всего лишь люди, нам свойственна отложенная печаль, и вот мы уже готовы в будущем погрустить немного, что старый мир безвозвратно уходит.

Он отплывает неотвратимо в одну сторону, назад, а мы — вперед, в какую-то всеобщую светящуюся область, названную онлайном, надеясь там обнаружить скопленные за все века человеческой жизни залежи счастья, и кто-то из нас его, это счастье, непременно, найдет. Вполне возможно, что даже и мы.

Еще чуть-чуть и вот…

Хотя, с другой стороны, обретаясь в стихии онлайна, ты иногда чувствуешь какую-то призрачную сытость от всего этого, но на самом деле сытость эта тебя не насыщает. И еще ты временами чувствуешь одиночество — и в этот раз тебя уже не обманули: вот оно, с этой стороны экрана, его можно просто спиной ощутить — за спиной никого нет.

Кто-то из нас вдруг подсчитает утром, когда обновлял ленту, по подсунутой алгоритмом фотографии в разделе «мои воспоминания»: «А ведь я уже четыре года один».

Занимательная арифметика: почему-то просто так в голове человек это сам не зафиксировал, не отследил, не подсчитал, но зато за него это теперь подсчитали другие, точнее, «другое» — интернет-календарь.

Ну что, поздравляю: одиночество твое теперь будет всегда пребывать в музейной неподвижности, а твой ум каждый день блуждать по электрическим лабиринтам. Своего рода мнимая полнота электронного существования.

В этом даже есть какая-то победа человека над вечно его пугавшим тленом: тлена больше нет. Вся наша жизнь сжалась до размеров стеклянного окошка, светящегося фосфорическим светом, и одновременно бесконечно расширилась. Мы сами сидим в точке сингулярности и одновременно наблюдаем бесконечную Вселенную.

Мы знаем теперь, что такое полнота земного бытия.

Мне нравится это чувство, пусть даже иногда оно как будто мнимо, призрачно. В общем, я не хочу туда, назад: не будем добавлять никакой фирменной платоновской тоски. С новым миром просто надо подружиться, выучить его законы, сдать экзамены.

… Помню, как советские прабабушка и бабушка мои отправлялись по продуктовым магазинам каждый день, как на работу: и это всегда был квест. Выбросят что-то дефицитное или нет? Получится что-то важное купить или, увы, не сегодня?

Теперь нам это непонятно, теперь — перепроизводство и полное изобилие. И нам даже лень за этим изобилием выходить.

Почти мифологическая, чуть ли не коммунистическая, обещанная нам, как будто мы уже в раю, сытость. Еда теперь прибывает к порогу через один клик. В еде есть забота фермерских рук, там есть несомненный долгий труд земли, нам приносит ее тоже живой человек, но покупаем мы еду чаще всего через окошечко мобильного телефона.

Мы как будто от всего этого отстранены. И это тоже новое чувство.

«Хлеба и зрелищ», — сказал когда-то римский поэт-сатирик Децим Юний Ювенал. Сам не помышляя о том, он предсказал не представимое для него далекое будущее, а наше уже настоящее. Только хлеб мы в этом будущем-настоящем часто выбираем, как призраки: откуда-то сверху.

А еще он не помышлял о том, что и зрелища в непредставимом для него будущем станут для нас тоже призрачными. Не театр, ведь не так уж мы часто ходим в театр, не спортивные соревнования (спасибо, что не гладиаторские), а именно разыгранные истории, часто во много серий, которые мелькают на наших экранах.

Мы даже иногда и смотрим их вполглаза, а чаще всего просто слушаем, такой вот радиотеатр, который вдруг ожил, хотя, казалось, его время уже безвозвратно прошло. Ходим себе по квартире, что-то делаем, а у самих, как у таксистов в машинах (они же не могут смотреть на экран, только на дорогу), звучит фоном то стендап, то сериал, то новости, то долгое полнометражное кино.

И движущиеся фигурки на маленьком и большом экранах особо уже не задевают, не трогают, не информируют, они просто есть. Вот мы — есть, а вот — они. Параллельное существование.

(Дикая мысль: а может, мы тоже сериал для кого-то? И кто-то нас тоже смотрит — невнимательно, вполглаза. Даже не смотрит, а просто слушает: «Ну как там они? А, вроде живы. Ну и бог тогда с ними».)

Доходит до смешного. Если мы всё же наберемся сил и выйдем в реальную жизнь — то видим потом по сторонам в тактично освещенных кафе: вечерами люди сходятся, обнимают друг друга, но всего чаще сидят каждый со своим карманным прибором. А если и объединяются вдруг, то для того, чтобы сделать общее улыбающееся селфи, а потом снова — каждый в своем телефоне — отслеживать лайки и комментарии и их же и обсуждать.

Может, мы уже симулякры?

… «Да, я любила их, те сборища ночные, На маленьком столе стаканы ледяные, Над черным кофеем пахучий, тонкий пар…»

Любовь теперь тоже иногда ищется, отщелкиваясь электронными счетами. Налево, направо. Суррогат первых чувств. Хотя, с другой стороны, первые знакомства и раньше подобным образом тоже происходили: через газеты, через объявления — так что я, скорей всего, неправ, несправедлив.

Всё настоящее все равно найдет себе выход: меняются правила игры, но сама игра не меняется, она — вечная.

И пусть иногда что-то блекнет для нас, проходя через электронные стекла. «И друга первый взгляд беспомощный и жуткий», — как писала Анна Ахматова в стихотворении, четыре строчки которого уже были процитированы выше.

Ну да. С первым взглядом сейчас уже не всегда получится: первый взгляд будет, возможно, через экран. И скорее всего, через отфотошопленную фотографию. Хотя что там в вас, Анна Андреевна, той, молодой, фотошопить?

Но сама сердцевина человеческой надежды и желания счастья все равно никуда не денутся.

И желание обмануть, кстати, тоже. Вот, например, неотменимый теперь в нашей новой жизни ИИ как отдельно цветущая яркими соцветиями тема.

… Недавно прочитал, что курсовые и дипломные работы стали проверять на предмет, не искусственный ли это интеллект их написал. Преподавателей можно понять: курсовые работы и сложные эссеистические сочинения теперь может выдумать равнодушный искусственный разум, исправно подбирающий нужные слова.

И, между прочим, иногда совершенно бессовестно врущий.

Ищешь, допустим, стихотворение Уильяма Блейка на тему «соцветие»: так ИИ тебе сам это стихотворение за Блейка и напишет. Тут украл слово, тут придумал второе, тут зарифмовал, а не нравится в рифму — написал белым стихом. И вроде бы хорошо, даже звучит. Но не было такого текста в книгах английского поэта и графика. Это псевдо-Блейк.

Не помню, в каком это было романе. Там один герой говорит другому: «Это как маргарин для того, кто никогда в жизни не пробовал настоящего масла».

Впрочем, бог с ним, с маргарином. Мы уже в искусственном электронном бессмертии навсегда. Будем жить по его новым, только сейчас еще устанавливаемым законам.

Однако и помнить тоже давайте будем: люди живые и людям больно. Кто-то создает смысл. Кто-то совершает подвиги. Кто-то делает открытия. Кто-то в реальности гибнет за нас и гибнет не в придуманных пикселях, а по-настоящему.

Давайте помнить об этом, давайте сделаем там, чтоб с этой стороны стекла у нас у всех не возникало уютного ложного ощущения, что наш век бесконечен, что впереди — целая цветущая вечность, и поэтому мы можем безбоязненно тратить лепестковые годы на пребывание в цифровых безумии и безделье.

Потому что финал сна может наступить внезапно: вещественный мир напомнит нам о себе грубым механическим толчком.

Соцветья, которые мы не нашли у Блейка, вдруг ударят нас однажды по лицу упругой живой мокрой веткой. Это — сирень небольшого Страшного суда. И тут-то и выяснится, что мы приехали, не в смысле достигли конечного райского пункта, а в смысле дошли до окончательной ручки: наш диплом оказался поддельным, наш текст был изначально чужим, наши медали — не нашими, а вся жизнь только смазанным вариантом подлинной жизни.

Мы просто не подобрали к ней своих единственных слов.

После этого — как после любого настоящего, непридуманного, не сконструированного события — нам покажется, что мы уже не сможем никогда больше лгать. И поклянемся небесным Платоновым, что всегда будем говорить пускай и косноязычно, но только своими словами.

Но через какое-то время к нам опять придет тихой сапой, обернувшись темной своей стороной, равнодушная неживая электронная сущность и спросит нас вкрадчиво: «А хотите я всё сделаю за вас? А хотите я что-нибудь для вас украду?»

И мы согласимся.