Рыжий сын: когда сознание не связано с душой

В этом году по Великорецкому крестному ходу прошло рекордное количество паломников — 31 тысяча человек.

Сто пятьдесят километров, шесть дней по Вятским лесам, полям, холмам, через реки, овраги, болота, сквозь живые и мертвые деревни, почти без сна, под солнцем и дождем, по мокрой глине и изумрудной луговой траве, в оглушающей тишине северного русского леса, в компании миллиона комаров, из последних сил, сбивая ноги, колени, спины, и с надеждой на что-то в сердце, вслед за образом Николая Угодника, как за живым святым, к Богу.

Ход — это всегда что-то очень большое, поражающее своим масштабом, размахом, амбициозностью и бесстрашием. Ход — это всегда что-то очень маленькое, беспомощное, умирающее на каждом шагу, усталое, измученное до слез, истощенное и словно призрачное, потерявшееся навсегда.

А ты внутри. Внутри хода и самого себя. Похоже на движение в покое. И это состояние невозможно переоценить. Тебя одарили великой драгоценностью, которую невозможно украсть и очень легко потерять.

Из всей крестоходческой эпопеи этого года я расскажу даже не историю, а маленький эпизод, картинку: что случилась на моих глазах и длилось, может быть, минуту.

Четвертый день хода — день праздника, отдыха, Великорецкой ярмарки, но с ночи еще и нескольких подряд Божественных литургий во всех храмах монастыря, на всех престолах и прямо на берегу реки, где деревянный алтарь размером с городской храм.

Служба подходила к концу, хор пел «Достойно есть» и праздничные тропари. В восьмом часу утра солнце уже стояло над лесом, храм под открытым небом — берег реки Великой с тысячами людей был залит светом.

Я стоял близко к выгородке, широкой предалтарной площадке, внутрь которой в свое время выходили более двадцати священников с чашами для причастия.

В какой-то момент я заметил двух мужчин на противоположной стороне. Отец и сын. Парню было лет двадцать пять, высокий, аккуратно одетый, и главное — ярко, ослепительно рыжий. Даже под вятским солнцем голова его пылала, как три вятских солнца и ярче.

Рыжий был тем, кого мы зовем блаженным или дурачком. Голова его крутилась из стороны в сторону, то он задирал глаза к небу, то буравил ими землю, то расплывался в бессмысленной улыбке, то морщился и надувал щеки, больше чем на несколько секунд любого действия его внимание не задерживалось.

Он стоял как-то неуверенно, неестественно, как фигурка на шарнирах из кукольного театра, которую поддерживает сверху невидимая рука. Но в нашем случае очень даже видимая.

Слева от него неподвижно стоял взрослый, грузный, как памятник, мужчина, кавказец, лет пятидесяти, с очень строгим лицом, с аккуратной бородой из черненого серебра. Предположу, что они были осетинами. Бело-красно-желтые флаги Республики Алания мелькали в реке паломников.

Отец очень твердо и с видимым усилием держал сына, правой рукой обхватив его за талию, прижимая к себе как к стене, а левой ухватившись за плечо для общего равновесия.

Мужское объятие, мужское проявление нежности всегда выглядят неуклюже, гротескно. В обычной жизни мужики так держат друг друга только в случае крайнего опьянения одного из них. Но это же была необычная жизнь. Отец и сын стояли на берегу реки Великая. В глухом вятском лесу. В ожидании причастия.

Я подумал, что «блаженными» мы называем тех, чье сознание как будто не связано с душой. Душа отдельно, тело отдельно. Хотя так не бывает. Но эта несвязь, несоединенность разума и сердца, странное несоответствие облика и поведения говорит о человеке, что он «не в себе». Он потерялся. Потерянность — одно из определений душевного расстройства.

Парень щурился на солнце. Высовывал язык и прятал его. Крутил головой. Взмахивал руками и переминался с ноги на ногу. А отец стоял неподвижно, как памятник, как скала, как стена, как якорь, и удерживал его от падения, от того, чтобы ему не упасть и не рассыпаться в прах.

И я вдруг понял, что вижу в рыжем парне самого себя. Точно такого же яркого, сияющего отраженным солнечным «рыжим» светом и потерянного. Потерянность в том, что не живу я как Бог велел. Душа плачет, вечно мается, вечно ноет, вечно фальшивит, вечно ошибается и шатается как пьяная.

И единственное мое отличие от Рыжего было не в том, что я как будто бы крепко стою на ногах, умно связываю слова между собой или готовлю отличный плов с бараниной, а в том, что потерянность свою, разорванность связи рассудка с душой и всем цельным, ясным, высоким и надмирным в этой жизни я осознаю.

И поэтому уже в который раз стою здесь, на берегу реки Великая, в глухом вятском лесу, в ожидании, когда, когда, когда Христос сойдет ко мне, в сердце сойдет, закроет за собой дверь, мы останемся наедине, и я почувствую, что любим.

А еще я мог плакать. Тогда как Рыжий только щурился на солнце, моргал и сиял веснушками. И вдруг он обернулся, бросился к отцу, буквально вжался в него, обнял и повис на нем. Словно его толкнула изнутри невидимая сила, словно на одно мгновение душа очнулась, увидела и поняла всё.

Осетинский отец пошатнулся, но устоял на ногах, замер, прижимая сына к себе, и неуклюже, несмело водил рукой по его спине, как когда-то в детстве.

А хор запел для меня и тысяч таких, как я, рыжих и не рыжих, «Тело Христово примите…».