«Родится племя, которому умирать не больно»: люди без сна

Мы помним это еще со школы: «Там, где дни облачны и кратки / Родится племя, которому умирать не больно».

Мы не можем этих двух строчек не знать — это эпиграф из Петрарки к шестой главе «Евгения Онегина», в этой главе как раз погибает Ленский.

Вот бы, я думаю, и Петрарка, и Пушкин удивились бы, если б узнали, что это не миф, не просто метафора, а самая настоящая правда. Есть такое племя. Оно живет в Бразилии, на берегу реки Маиси. Их всего четыреста с чем-то человек. И вряд ли там дни так уж и облачны, в Бразилии-то, и, конечно, дни эти состоят, как и у всех нас, из двадцати четырех часов, но умирать эти люди действительно не боятся.

Индейцы племени пираха не скорбят о прошлом, не страшатся будущего. Живут только «здесь и сейчас». Сколько раз мы об этом слышали, сколько книжек об этом прочли, но никогда по-настоящему так жить не умели. А пираха умеют.

Вот бы мне хоть один день так прожить.

Я бы забыл все числительные — у пираха даже нет грамматической категории числа: только «много» и «мало». Не делил бы сутки на утро, день, вечер и ночь: просто «светло» и «темно».

Никого бы не приветствовал — у пираха нет никаких приветствий. Не различал бы на словах никакого цвета. Не сказал бы «дом строится», а только «я строю дом».

Но никакого бы дома я там, конечно, не строил: я же там только на сутки. Хотя и они сами так же живут: как будто им жить остается только один день. Они даже еду не запасают.

Вот и я бы тогда в тот единственный блаженный день говорил на неизвестно откуда мне данном простом и прозрачном их языке — и только о том, что я знаю и видел сам.

Никаких богов, никаких Сократов с Платонами, никаких Марксов и Энгельсов, никаких авторитетных блогеров в социальных сетях с их якобы очень необходимым мне авторитетным мнением. Только вот этот конкретный человек, или вот этот, их я видел — значит, они есть.

Встретились у берега реки, не поздоровавшись, разминулись, пошли каждый по своим делам.

Кто-то обрывает на ходу цветы неопределенного цвета, а кто-то тащит охапку пальмовых листьев, чтоб залатать крышу в хижине: а там всего-то четыре столба, нет стен и пола, только крыша, под ней единственная кровать в виде помоста.

Хотя зачем им кровать, совершенно неясно: они же почти не спят. Ну, в нашем с вами понимании, когда лег и уснул на часов семь.

Нет, сон — это слабость. Сон для дураков.

Потому что спать долго — это означает стать слабым. То зверь появится, то змея прошуршит, подползет.

Но дело даже не в этом: если ты провалишься в сон надолго, то ты можешь не проснуться вообще.

Ведь странное состояние, когда мы вдруг тяжелеем головой, когда глаза взбрызгиваются снотворным молоком, когда мы хотим прилечь, — это же самая настоящая маленькая смерть. Засыпая, ты как будто бы умираешь, а потом просыпаешься уже немного другим.

Поэтому спи сидя. И спи очень недолго. Четыре раза в день, минут по тридцать. Не ложись. Ни на край, ни к стеночке. А то придет серенький непонятно кто и откусит от твоей жизни кусок.

А так, засыпая ненадолго и при этом всего лишь привалившись к дереву, ты защищённей и сохранней всего.

Ты откроешь глаза через какие-то тридцать минут, ощутишь себя чуть-чуть другим человеком, и не факт, что этот чуть-чуть другой человек тебе сильно понравится.

Хотя в этом есть какая-то логическая ошибка: если ты уже чуть-чуть другой человек, то ты и живешь уже по чуть-чуть другим законам, а значит, вполне можешь себе таким нравиться.

Но пираха, по-видимому, об этой логической несостыковке не задумываются.

Если у них нет чисел, то и законов нашей логики тоже вполне может не быть.

Наша евразийская культура всё-таки слишком большое значение придает снам. «Сон в летнюю ночь», мистические сны у Гоголя, сказы Бажова, где большинство встреч с той же хозяйкой Медной горы происходят у героев в состоянии, близком к сновидению, и дальше, дальше, в Сибирь — и вот уже сны героев Валентина Распутина. Даже этот небольшой текст — и тот строится по законам сна.

А эти взяли и отказались. Нет, возможно, сны к ним приходят, но они встрепенулись, отогнали их и дальше живут. Они даже возраст от себя отогнали: сознательно не отслеживают его.

Ну то есть, наверное, они видят, как жизнь их меняет, как они растут, вытягиваются, набухают соками, становятся молодыми, взрослеют, матереют, стареют, как обвисает кожа, чувствуют, что стало трудней ходить.

«Эх, — вероятно, думают они на своем простом и прозрачном языке, — слишком много спал — догнал меня кто-то из снов, изменил мою кожу, мои мышцы, мои кости — теперь всё не так, как раньше».

А может, и не думают.

Потому что решили не привязываться ни к чему и никогда. Поэтому даже имена свои меняют каждые семь лет. И тогда нет уже, получается, ничего постоянного: вот это — маленький человек по имени Ы, вот это — подросток по имени И, а вот этот мужчина по имени Фьют, и нет между ними ничего общего.

В их языке так мало звуков, что я не уверен, что придумал им правильные имена.

Кстати, у мужчин почему-то в распоряжении на один согласный больше.

Гласных у всех поровну, а вот с согласными — гендерная несправедливость.

Да и «фьют» я сказал неслучайно. Это племя умеет общаться, насвистывая свои немногочисленные «слова».

Так вот о чём говорил Мандельштам: «А мог бы жизнь просвистать скворцом». Живущие только здесь и сейчас. Не имеющие легенд и мифов, всего несколько бытовых историй из жизни двух поколений назад. Люди, меняющие свои имена. Боящиеся своих снов.

«Там, где дни облачны и кратки, / Родится племя, которому умирать не больно».

… Однако тут я совершаю ошибку и засыпаю.

Но когда просыпаюсь, выясняется, что я стал совсем другим: у меня в компьютере лежит этот текст, я не знаю никакого свистящего языка племени пираха, прекрасно помню, сколько мне лет, ни разу не поменял имя, сейчас зачем-то открою телефон и начну читать социальные сети, которые меня будут утомлять и расстраивать.

А главное, всё время на что-то надеюсь, строю далекие планы, различаю утро, вечер и день, боюсь многоцветного будущего и печалюсь о прошлом.