Заявка от госпиталя. Ехать к военной гостинице. Один из самых распространённых маршрутов в нашем прифронтовом городе. Время около восьми вечера, зима, темно. Уличное освещение у нас давненько отсутствует — хохлы постарались.

Иван Шилов ИА Регнум

Затормозил у поворота на госпиталь, и в свете фар появилась курящая женская фигурка. Пожилая, мальчишеская стрижка, глубокие затяжки, усталое лицо. Удивительно, как много иногда можно разглядеть даже при таком неверном освещении.

Номер мой в темноте плохо видно, она приблизилась вплотную. И поспешила к дверце. Села впереди, наполнив салон запахом курева.

Сам некурящий, ох, не люблю такие ароматы. Но что поделаешь, работа у меня такая, терплю.

— Сложно ездить в такой темноте?

Последнее время с пассажирами часто говорим об этом, всех волнует темнота на улицах. Для водителей это добавляет сложностей, но ничего, ко всему можно привыкнуть. И к этому тоже. Только вот пешеходы…

— Да, действительно, их же не видно.

— Так и есть. Уж как стараешься на переходах осторожнее, а всё равно нет-нет да и вляпаешься. Несколько раз останавливался в последний момент.

— Сама стараюсь десять раз посмотреть, прежде чем переходить.

— Правильно делаете. А здесь что, лежит кто-то у вас?

Лёгкое возмущение на лице: оказалось, работает. Ну, не знал. Кивнул. Признаться, принадлежность пассажирки к врачебному братству, точнее, сестринству как-то сразу примирила меня с табачным амбре. С такой работой не только закуришь…

— Уже возил отсюда ваших коллег. Лечите ребят?

— Да, лечу.

— А как попали сюда?

— Годовой контракт подписала. А оказалось, что бессрочный. Ну, вы знаете.

— Да, слышал. И как долго не отпускают?

— До окончания СВО. Второй год заканчивается.

— Тяжело?

— Тяжело, конечно. Ребятки-то все молодые. Жалко их.

— А много сейчас раненных?

— Да нет, не так много, как года полтора назад. Да мы и фильтруем. Всех сложных отправляем. Кого автобусом, а кого поездом. Но скоро ожидаем большое поступление ребят, говорят, наступление.

— Интересно. А на каком направлении?

Она глянула исподлобья.

— Не знаю, я не спрашивала.

Похоже, солгала. Ну и правильно, у меня на лбу не написано. Вдруг я засланный казачок.

— В современную войну с обилием дронов, слышал, наступать, как раньше, уже не получается. Технику сразу сожгут.

Она снова глянула на меня испытующе. Похоже, хватит откровенности. Ещё точно в шпионы запишет. Не врут приметы, подозрительность — одна из примет военного времени. Мы не доверяем незнакомым людям, которым в обычных условиях запросто открыли бы душу, понимая, что больше их никогда не увидим. Но при этом мы друг другу свои и понимаем границу, которую переходить нельзя.

Остановил машину у единственного подъезда гостиницы. Распрощались доброжелательно.

На хутор, к границе

Вызов к «Пятёрочке». Ехать на хутор, к границе. Не сразу, но принял. Опасно, конечно, но и заработать можно прилично.

Парковка забита, остановился на противоположной стороне дороги. С крыльца сорвался парень с пакетами в руках. Просеменив через бетонку, спешно уселся впереди. Лет тридцать пять, немного перекошенное лицо, суетливо пристегнулся. Речь дерганная, невнятная, но разобрать можно. Простой, без излишней суровости. Но вояку угадать можно.

Только тронулись — зазвонил его телефон. Динамик громкий, было хорошо слышно, как кто-то, перемежая возмущение матом, узнавал, когда подопечный, наконец, прибудет в часть.

Пассажир сетовал, что не мог найти машину — все отказывались ехать на хутор. Отключив звонок, повернулся ко мне:

— Представляете, час вызывал такси. Отказываются, и всё.

— Неудивительно, сейчас мало желающих в ту сторону мотаться. Сводки-то читаем. Почитай каждый день на той дороге дроны по машинам бьют.

— Это да, это есть. Ну, хорошо, что вы не отказали. А то как бы я до части добрался?

— А здесь вы как, в отпуске?

— Я в поликлинику приехал, — он с готовностью продемонстрировал кисть-клешню, указательный палец отсутствовал. — Хотел показать руку. Там осколок сидит.

— Беспокоит?

— Ну да. Я вообще только из отпуска вернулся, по ранению. Сброс был, и мне палец оторвало. Ну и так, контузия. Сначала госпиталь, потом домой. Пока дома отдыхал, вообще про осколок забыл. А здесь работы полно, он и зашевелился.

— Мобилизованный?

— Доброволец я, по контракту. У нас там почти все по контракту.

— А почему подписать решили?

— А чтобы не сесть. Вот и подписал. Лучше бы сел.

— А много обещали?

— Лет семь.

— А что, так тяжело?

— Да а что хорошего? Пальца нет, в ноге дырка.

— А чем вы занимаетесь, если не секрет?

— Я в реактивке сейчас, во взводе обеспечения. Меня сюда после отпуска направили. У нас «Грады». А мы копаем. Вот сейчас новую баню строим. Старая сгорела. Хорошая будет, досточкой будет обита, печка, предбанник. Всё по науке.

— Без пальца неудобно, наверное?

— Да ничё, справляюсь. У меня это вообще второе ранение. Первое в ногу навылет, тоже осколок от сброса. Также лечился, в отпуск съездил. Потом в артиллерии был. Позиции там копали.

— А до ранения где служили?

— В штурмах, как все.

— Страшно?

— Конечно, страшно. Стрельба, укрепы брали. Я один раз всего в таком штурме участвовал. Мы к их укрепу подошли, начали перестрелку. Двоих обнулили. Их четверо было.

— А потом что?

— Потом у нас БК кончился, и мы отошли. Арта их добила. А потом я бегунком был. БК на передок таскал, раненых вытаскивал, поручения разные там… Побегать пришлось.

— А палец оторвало, когда в артиллерии служили?

— Ага. Дрон прилетел. И я снова в госпиталь загремел. А потом домой.

— Деньги выплачивали как положено?

— Ага. Я в Твери квартиру купил, а сейчас уж и машину взял. Жена сейчас там. Собирается увольняться и сюда. Одна там не хочет.

— Здесь будет устраиваться?

— Ну да. Мне город ваш нравится. Вот только жильё у вас дорогое. У нас, в Твери, дешевле. Там на те деньги, что у вас однушка стоит, можно двушку купить. Но мы ещё подумаем. Может, вообще сюда переберёмся. Город у вас хороший.

— Это да, город хороший. Только стреляют иногда.

— А где сейчас не стреляют?

Он снова рассказывал, что приехал в город показать осколок, а поликлиника закрыта. Не знал, что по субботам она закрыта. Что-то говорил, машина летела в кромешной темноте, а я думал о том, как судьба вертит человеком.

Вроде бы и жалуется, говорит, что зря пошел на контракт, а в итоге увидел Белгород, душой к нему прикипел, думает тут остаться и жить.

А как бы увидел, если б на войну не пошел, как бы тогда всё сложилось?

Заехали в хутор.

Также темно, но хорошо, что навигатор работает. На улицах — обилие зелёных машин с черными номерами. Проехали населенный пункт насквозь, и бетонка закончилась. Здесь я его и высадил. Покряхтывая, он выбрался.

Пожелав другу удачи, попрощались. Ну что ж, пора обратно. Минут через сорок я уже подъезжал к городу. Без происшествий.

Дроны в этот раз взяли выходной. И слава Богу.

Светские белгородские разговоры

Старенькие. Лет за семьдесят, а то и больше. Соседи, я так понял. Бабушка и дедушка. Встретились на рынке, домой решили на такси, для двоих получается совсем недорого. Ох и разговорчивые. Я только разок поддакнул, и понеслось.

— Товарищ водитель, сегодня с утра слышали, как бахало?

— Слышал, конечно. Жена у меня под рукой даже подпрыгнула с первым взрывом.

— И я подскочила. Двадцать четыре раза насчитала. Бахают и бахают.

— Я не считал, но много было, — подключился дедушка. — Зять читал, говорит, ракетами стреляли. И вроде все сбили.

— Молодцы ребятки из ПВО. Какие умнички! Сколько беды бы было…

— Да уж. Ракеты — это даже не дроны. Они взрывчатки дай бог несут. Вроде «хаймарсы» это были.

— У меня внук, он в школе ещё, в центре живёт. На крышу как-то полез, антенну делал. А крыша у его дома плоская. И как давай ракеты по небу лететь! Да все над головой. Он брату звонит: «Что мне делать?» А тот: «Бегом спускайся оттуда». Ну, убежал.

А у меня у свата, — он в Таволжанке, — дрон в дом влетел и не разорвался. Полстены разворотил — и не взорвался. Потом сапёры его вытаскивали. А дом так и стоит развороченный. Говорят, людей на всех не хватает. Пока во временном пункте с семьёй живет. А что там за жизнь? Огромное помещение и кровати, одна к одной. Сотни.

— Ничего хорошего. Вот так живёшь себе, живёшь. А потом раз, и нет дома.

— Ну, тут как посмотреть. Дома, понятно, жаль, но хоть живы остались. Если бы взорвался, никто бы не уцелел. А у него двое детей.

— Повезло.

— Точно.

— А у меня знакомую, дочку кумы моей, ранило. Она в деревню ездила. В образовании работает. И там прилетело. По машине целился, гад. Хорошо не попал, в дерево ударил. А вот осколки зацепили, в руку и в голову, в затылок. Но жива осталась. В больнице лежала, операцию делали. А там мужик один за этим деревом прятался — так у него контузия. Так шарахнуло, что теперь не говорит.

— А я голубями занимаюсь. Так раз в месяц мы на ярмарку в Валуйки собираемся. Вот там долбит так долбит. Не чета Белгороду. Пока там были, над городом два вертолёта летали. Один выше, другой — ниже. И целый день. Дроны ловят.

— А у меня в деревне…

В этот момент я остановился: приехали, уважаемые.

— О, точно. А я и не заметила.

— Спасибо вам, молодой человек.

— Всего вам хорошего. И поосторожнее на дороге. Почаще в небо смотрите.

— И вам всего хорошего.

Хлопнули дверцы, салон опустел и сразу стало спокойнее без торопливого описания череды ужасов и взрывов: ох уж эти светские белгородские разговоры… Лучше бы, право слово, про погоду.

Как раньше, когда не нужно было обсуждать прилёты дронов и страдания людей, а просто поговорить про вчерашний сильный ливень или про сегодняшнюю густую жару. И послушать просто про голубей, как люди ездят на ярмарку, чтобы радоваться, и обсуждают добрых, мирных птиц, а не вставляют их мимолетным эпизодом в воспоминания «как там долбит».