С иконы смотрит на нас человек. Даже если он смотрит на нас строго и лик его темен, как бывает на очень старых иконах, все равно лик святого кажется нам красивым.

Иван Шилов ИА Регнум

Объяснение тут очень простое, я сам только совсем недавно узнал. Похожий эффект происходит и в кино, когда герой с экрана смотрит прямо на нас. Актер нас не видит, он тогда, в уже прошедший момент, видел только объектив камеры и оператора за ним, но мы чувствуем его внимательный взгляд глаза в глаза, и человек, смотрящий на нас, вдруг преображается.

Даже в самой что ни на есть повседневной жизни, где-то на улице, среди толпы, если проходящий без угрозы смотрит нам прямо в глаза, в его лице проявляются самые лучшие его черты.

Странная загадка нашего восприятия.

Но так работает концентрация внимания. Потому что отводимый взгляд, бегающий взгляд искажает даже самое красивое лицо, чуть-чуть портит его.

Хотя, если подумать, в пристальном и прямом взгляде в упор на улице может быть даже что-то пугающее. Нарастающая агрессия или ненужный тебе в этот момент сексуальный интерес. Даже забавно, что эволюция для таких, кажется, разных эмоций (желание и агрессия) выбрала одно и то же средство: внимательный, немигающий взгляд.

Так кошки на воробьев неотрывно глядят.

Но в изображениях святых на иконах, конечно, нет ничего подобного. Апостолы и святые смотрят на нас собранным, ясным и внимательным взглядом. Они как будто что-то поняли про нас, что-то, чего мы и сами про себя не понимаем. И от этого их лица становятся еще прекраснее.

Месяц назад мне показали молитву, которую я раньше не знал. Молитву оптинских старцев. Особенно сильно там звучат последние слова.

«Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить. Аминь».

Такая простота в них, в этих словах, такая почти детскость, что вдруг становится понятен весь христианский очищенный потаенный смысл, от которого все мы бесконечно далеки, независимо от того, верующие мы или атеисты.

Но когда-то давным-давно ложились легкие краски — светлые, золотисто-желтые, нежно-розовые, голубые. И человек, который клал эти краски на доску будущей иконы, знал, наверное, что-то побольше нас, молился, верил, надеялся, прощал и любил.

… До Андрея Рублёва иконы на Руси писали иначе, совсем не так: Рублёв совершил в русской иконописи своего рода революцию. Убрал все резкие, острые контрасты, сделал цвет более воздушным. Его даже потом другие иконописцы упрекали, что он, дескать, просто копирует цвет и манеру византийской школы, но он не слушал упреки, а продолжал и продолжал свое упрямое дело.

Странно, что его критики не заметили, как сами герои икон изменились. Совсем другие святые смотрят на нас со стен. Если раньше они были суровые, аскетичные, с немного восточными чертами, с большими черными глазами, тонким ртом, то теперь уже они больше напоминают славян.

И овал лица сделался мягче, и волосы посветлели, а глаза теперь — синие и голубые. И лоб — широкий.

«Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить всё, что принесёт мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей Святой. На всякий час сего дня во всём наставь и поддержи меня».

Это опять из той же молитвы оптинских старцев.

… Когда-то давно, в отрочестве, я прочитал небольшую книжку академика «Лики святых: удивительная особенность прямого взгляда». В ней он писал о русском сакральном зодчестве.

И про храм, в частности, Василия Блаженного тоже писал: там он сказал то, о чем я всегда догадывался, когда еще маленьким на Красной площади с папой на этот храм смотрел.

Я и сам своим детским умом понимал, что вот стою я сейчас перед храмом, который как будто и не храм вовсе, а какая-то небесная веселая игрушка, на радость всем нам тут поставленная. И хотя мы все помнили мрачную легенду о зодчих (как потом выяснилось, придуманную), но сам храм стоял и стоит на краю Красной площади как прекрасный сказочный пряник.

Как будто его народу к празднику испекли, а потом на нарядном блюде Красной площади прямо перед нами и поставили.

Неслучайно же сам Василий Блаженный — блаженный святой, юродивый.

Да и по всей Руси, пусть и не такие яркие, но многие церкви и церковки своей чистотой и детскостью чем-то напоминают игрушки.

Мы даже русскую церковь можем очеловечить: вот ее «глаза» (окна), вот ее «шея» (колокольня), иногда даже «плечи» (церковные приделы) видны.

И стояли такие маленькие деревянные церквушки по всей Руси, неожиданно появлялись в конце дороги, как будто навстречу выпрыгивали.

Божье дело — детское дело, чистое. «Будьте как дети».

Может, и Рублёв хотел, чтоб в церкви было хорошо, радостно: легкие светлые краски — золотисто-желтые, нежно-розовые, голубые.

«Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что всё ниспослано Тобой. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня».

И шел уже после службы из церкви простой человек, и ждали его дома обычные деревянные ложки, из некрашеного дерева, простые, приятные на ощупь, живые. Это тебе не железные приборы, не стальные, даже не серебряные. Нет от них холодка — дерево-то теплое.

И смотрел на человека, сидевшего за столом со своими деревянными ложками, из главного угла избы небесный человек с прямоугольника гладкого, расписанного темно или ярко, куска дерева.

И как ни повернись, всегда он прямо в глаза тебе смотрит.

И поэтому всегда кажется красивым.

Научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить.