Недавно поразило, когда читал одну книгу, антропологическую, что то самое племя, которое вышло из Африки и потом положило начало всему огромному многообразию заселивших Землю людей, насчитывало примерно 150 человек. Всего 150 человек.

Иван Шилов ИА Регнум

А от них потом образовались и китайцы, и азиаты, и европейцы, и мы, евразийцы, и американцы.

Всего 150 человек — это же примерное количество людей, живущих сейчас в стандартной пятиэтажке, московской «хрущевке». Но от них всё и пошло.

И вот всё разнообразие нашего мира теперь шумит, дружит, ссорится. Удивительно. Даже представить себе невозможно.

Понятно, что шли потом и другие, смешивались. А кто-то из этих вышедших из Африки туда опять возвращался. Но сперва вышли именно 150.

Наши прапредки.

…Хочется верить, что это было в январе. В теплом и пасмурном январе. Не зная, что перебираются с континента на континент, тем не менее перебрались и начали свое будущее расселение по всему земному шару, держась сперва поближе к кромке воды.

Когда-то в этом долгом, многотысячелетнем пути приручили первых собак. Собаки научились лаять. Ведь волки не умеют лаять, только выть. А собаки умеют. Лай этих первых собак сыграл для этих животных как эволюционное преимущество. Защита для племени ночью. Поэтому и позволили этим зверям ошиваться рядом с собой, питаться отбросами.

Но потом эти попутчики, полудикие сперва собаки, повлияли и на самого человека, когда он всё же в конце концов решил наконец осесть. Организовал первые постоянные поселения. Ведь собаки всегда привязываются к кому-то одному. Не к обществу, не к коллективу, а к одному, к своему хозяину. Или к его семье. Но всегда одной семье, другие — это просто симпатичные, но все-таки гости.

И вот уже у первого человека появилась своя, только своя собака.

…Наши сны, как наши собаки, тоже защищают нас, берегут. Привязались к нам, в двух значениях этого слова: стали нам родными, близкими, а с другой стороны, прилипли, никакого покоя от них нет, снятся и снятся. Иногда пугают, а иногда что-то рассказывают на своем грустном скулящем языке.

Всё случается в январе. Именно в конце января пишет мне моя подруга, рассказывает сон. Так и надо было бы назвать этот текст — «Сон подруги». Но уже не судьба.

Женщина, в общем, она глупая, взбалмошная, хотя и красивая. Всегда ей что-нибудь непонятное, не то что нам, обычным людям, снится. Вот и сейчас.

Пишет мне, что хотела бы рассказать совершенно мистическую очередную историю (господи, сколько я их слышал?), которая, по ее же словам, очень ее взбодрила.

И рассказывает в сбивающемся на знаках препинаниях и пробелах тексте, что была у нее когда-то близкая приятельница, очень давняя, еще с самого их общего детства. Потом они и в институте вместе учились, а потом та вышла замуж в Италии и уже теперь всегда жила там. Но виделись они, впрочем, часто.

Потому что приятельнице этой, Ане, никогда почему-то не сиделось на месте, и она раз в полгода всегда оказывалась в Москве.

«Она совсем не была похожа на других знакомых, которые тоже иногда приезжали, и всегда у них был потаенный взгляд чуть свысока, словно они вытащили счастливый билет уехав».

А подруга моей подруги совершенно искренне любила Россию, очень скучала всегда по друзьям и постоянно поэтому сбегала сюда от ворчавших по этому поводу мужа и сына.

И вот, уже приехав, устраивала многодневные и многолюдные праздники в своей огромной академической квартире на последнем этаже полукруглого дома на Саввинской набережной, напротив Киевского вокзала, окнами на реку.

«В общем, — пишет мне моя подруга в длинном письме, — Аня неожиданно умерла шесть лет назад. И всё с ней всегда случалось именно в январе: она умерла 5 января, а 16-го был ее день рождения, а сегодня, в последние дни января, мне приснился один из моих очень детальных, цветных реальных снов, которые не так часто случаются. И, проснувшись, я сразу увидела некую цифровую закономерность: 11. Между 5-16-17 именно 11 дней.

И вот я оказываюсь в этом своем сне в огромном зале, там какой-то прием, или вернисаж, люди все празднично возбуждены, и на круглых столиках стоят бокалы с шампанским. И тут, сквозь толпу, я вижу Анечку. Анечка блестит глазами, они у нее цвета тёмного коньяка и очень яркие, какие-то смеющиеся, но всегда с чем-то не до конца досказанным. И мы бросаемся друг к другу, хотя я уже знаю, что она умерла, но, по законам сна, наша встреча абсолютно не кажется мне странной. Мы обнимаемся, и тут я понимаю, как невозможно сильно мне ее не хватает всё это время. Тут я понимаю, что у нее лицо чуть смуглее обычного, оливкового оттенка, но кожа прекрасна, как всегда, с ровным розовым румянцем».

Обнявшись, моя подруга даже незаметно втягивает воздух, чтобы понять, как та, ее подруга, собственно, пахнет. (Подруга, подруга — такой вот круговорот подруг в природе.) Тленом, прахом, иным, потусторонним миром. Но ничего неприятного она не «слышит».

Она говорит ей: «Анька, но ты же… ну как бы…». А та ее перебивает: «Умерла? Ну да. Но, оказывается, у них там дают отгулы, и вот я пришла немного погулять по буфету».

И моя подруга вдруг вспоминает, что это была ее любимая фраза: погулять по буфету.

«Я всё еще обнимаю ее, разглядываю внимательно — и вижу, что всё абсолютно настоящее: живые голова, тело. И только шея ее имеет небольшой изъян: шея под скулой как бы слегка надорвана, будто это неплотно пригнанная маска. И в этом отверстии я вижу пыльную пустоту».

А та все без умолку что-то ей рассказывает, щебечет. А потом говорит: «Заходила бы ты. Оказывается, там у них весело».

А моя сновидица ей и отвечает: «Обязательно. Мы туда все придем. Но я бы хотела всё же попозже».

И рябит, рассыпалось, и моя сновидица открывает глаза, а радость-то от встречи так и не пропала, не ушла никуда. И у нее еще долго внутри теплилось какое-то странное чувство, что они всё же с этой старой подругой увиделись. Все-таки встретились.

…Всё случается в январе. Складывается в последние дни какой-то узор, проясняется смутная мысль.

Мы и понять не можем, к чему он, этот узор. Зачем нам эта неожиданная, как будто ненужная, мысль. Но радость все равно не проходит. Как будто там, где-то во сне, из тьмы, к нам навстречу бросилась наша давно умершая собака. Как будто мы увидели давно ушедших или предавших наших друзей и любимых. Как будто нам действительно что-то важное, но тихое сказали.

А нам повезло — и мы это всё услышали, разобрали в шуме другого пространства, смогли.