Рыцари-шулеры и шляхтичи-попрошайки. Что Достоевский разгадал в поляках

Пока Киев и Варшава обмениваются взаимными историческими претензиями, дипломатическими демаршами и различными недружественными шагами, обостряя отношения между странами, самое время открыть томик Фёдора Михайловича Достоевского.

Фёдор Михайлович был, как известно, в высшей степени человеколюбив. Тем и прославился на весь мир. Одной из главных добродетелей Достоевский считал умение прощать. Мотив прощения вообще практически везде у него так или иначе присутствует, а в самых знаковых произведениях — и вовсе превалирует.

Однако при изучении наследия Фёдора Михайловича бросается в глаза, что провозглашаемое им всепрощение имело одно устойчивое исключение. Великий русский писатель, обычно столь чуткий к падшим и оскорбленным, будто бы последовательно отказывал в христианском понимании целой нации — полякам.

Тут необходимо сразу подчеркнуть, что Достоевский ни в коем случае не страдал бытовой полонофобией. На самом деле его антипатия имела под собой четкое религиозно-политическое обоснование и была направлена на Польшу как на явление сугубо идеологическое.

Как именно и почему возникла у Достоевского эта стойкая неприязнь, проследить нетрудно. Для этого достаточно всего лишь внимательно рассмотреть его творчество.

Одно из первых упоминаний Достоевским поляков обнаруживаем в «Записках из мертвого дома» — повести в очерках, написанной им на основе личного опыта пребывания в омском остроге.

«Каторжные страшно не любили поляков, даже больше, чем ссыльных из русских дворян. Поляки (я говорю об одних политических преступниках) были с ними как-то утонченно, обидно вежливы, крайне несообщительны и никак не могли скрыть перед арестантами своего к ним отвращения, а те понимали это очень хорошо и платили той же монетою», — такое наблюдение встречается там уже в самом начале, во второй главе.

И еще пара характерных цитат оттуда же. «Из всех каторжных нашей казармы они любили только одного жида, и, может быть, единственно потому, что он их забавлял». «За свою исключительность, за свою ненависть к каторжным русским они были в свою очередь всеми ненавидимы».

Хотя описанные в вышеприведенных отрывках черты могут показаться вполне характерными, отметим, что речь пока что идет лишь о конкретных поляках. Да и то — как минимум отчасти вымышленных. По крайней мере, формально.

Как бы то ни было, то, что Достоевский с поляками в остроге не сошелся, — подтвержденный факт. При этом и сами поляки русского писателя сразу невзлюбили. Причину этому находим в мемуарах одного из них — Юзефа Богуславского.

Вот что он пишет: «Достоевский никогда не говорил, что Украина, Волынь, Подолье, Литва и целая Польша — это земли, насильно присвоенные; он всегда утверждал, что справедливая рука Божья отдала эти территории под власть царизму единственно для того, чтобы даровать народу отцовское, блаженное правление царя».

И далее еще много всего в том же духе. С таким заключением: «Трудно было жить хотя бы с виду в согласии с человеком, который всегда помнил, что был офицером».

Меж тем в «Записках из мертвого дома» Богуславский был обозначен как Б-кий, и говорится там о нем примерно так: «Б-кий был больной, несколько наклонный к чахотке человек, раздражительный и нервный, но в сущности предобрый и даже великодушный».

Тут, правда, стоит иметь в виду, что Юзеф Богуславский в публикации своих мемуаров фактически не участвовал, поскольку скончался от болезни вскоре по окончании работы над ними.

После чего материал попал в руки Шимона Токаржевского — другого каторжника, который угодил в омский острог вместе с Богуславским и крепко с ним сдружился. Что не помешало ему дополнить воспоминания последнего собственной клеветнической отсебятиной.

В свете чего особенно симптоматично, что и о Токаржевском в «Записках из мертвого дома» Достоевский отзывается исключительно тепло: «Т-ский был хоть и необразованный человек, но добрый, мужественный, славный молодой человек, одним словом». Опять же — лишнее свидетельство в пользу того, что бытовым полонофобом Достоевский явно не был.

Всё это, с одной стороны, несколько комично. Но достаточно исчерпывающе объясняет многое. Не только про Достоевского и поляков, а вообще.

Достоевский выступает как носитель русской идеи (в цивилизационно-геополитическом смысле). «Грех» которого, по мнению представителя коллективного Запада (к которому с исступленной гордостью издавна относит себя Польша), состоит в том, что он не считает те или иные русские земли «насильно присвоенными».

Именно это корневое разногласие и становится для Достоевского впоследствии одним из основных поводов для подкалывания поляков. Яркий пример такого ехидного остроумия встречаем в повести «Дядюшкин сон».

«Лорда Байрона помню. Мы были на дружеской ноге. Восхитительно танцевал краковяк на Венском конгрессе. <…> Впрочем, может быть, это был и не лорд Байрон, а кто-нибудь другой. Именно не лорд Байрон, а один поляк! Я теперь совершенно припоминаю. И пре-ори-ги-нальный был этот по-ляк: выдал себя за графа, а потом оказалось, что он был какой-то кухмистер. Но только вос-хи-ти-тельно танцевал краковяк и наконец сломал себе ногу».

Для лучшего понимания шутки нелишним будет напомнить, что именно по результатам Венского конгресса значительная часть Варшавского герцогства отошла к России, а также возникло такое образование, как вольный город Краков.

В романе «Братья Карамазовы» Фёдор Михайлович и вовсе посвятил уязвлению и обличению поляков целый длинный эпизод. Тот самый, где фигурируют пан Врублевский и пан Муссялович, которые выдают себя за «шляхтичей» и «рыцарей», а на поверку оказываются обыкновенными карточными шулерами.

Особенно там хорош момент, когда Митя Карамазов, в очередной раз проявив широту своей русской души, охотно выпивает «за польский край» и ждет симметричной ответной любезности от панов. Но его ждет разочарование.

«Пан Врублевский взял стакан, поднял его и зычным голосом проговорил: — За Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года!» Имеется в виду — до первого раздела Речи Посполитой. Звучит, согласитесь, очень знакомо, актуально и где-то даже потужно.

Дальнейшая судьба панов также показательна. В финале романа Муссялович выпрашивает у Грушеньки в письмах по три рубля (прикладывая расписку с подписью Врублевского), зато на суде снова становится заносчивым и «забывает» русский язык. Пока его адвокат Фетюкевич не заставляет сознаться в шулерстве. И оба пана удаляются «с некоторым срамом, даже при смехе публики».

Подобные сатирические выпады у Достоевского соседствуют зачастую с серьезными рассуждениями на тему Польши, к которым он раз за разом возвращается в том числе в своих публицистических текстах.

«Польша есть пример политической неспособности жить между славянскими племенами», — выводит он в черновиках к «Дневнику писателя» лаконичный тезис, который потом будет регулярно подтверждаться на практике.

Будучи убежденным панславистом, именно в Польше Достоевский видел главное препятствие к объединению славян под могучим крылом России. Польская элита, по его мнению, исторически приняв католицизм и переняв западноевропейские ценности, ментально от других славян оторвалась.

«Европейская цивилизация, которая есть плод Европы и, в сущности, на своем месте в Европе, — в Польше (может быть, именно потому, что поляки — славяне) развила антинародный, антигражданственный, антихристианский дух. Она развила у них преимущественно католицизм, иезуитизм и аристократизм, да тем и порешила. Мало того: нигде, может быть, католицизм не получал такой степени прозелитизма, как в Польше».

В том же «Идиоте» читаем: «Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идет дальше: он искаженного Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного!»

Более того, комментируя Польское восстание 1863 года, Достоевский прогнозировал, что «это начало будущей войны православия с католичеством, другими словами — славянского гения с европейской цивилизацией». В историческую перспективу как в воду глядел.

«Не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными» — ну а в этой широко растиражированной цитате из «Дневника писателя» Достоевский нарочно ни на кого пальцем не показывает, но всё и так предельно очевидно.

Тем более — если перечитать этот небольшой отрывок, держа в уме события последних недель. Варшава и Киев, синхронно выпячивая свою дутую «европейскость», публично грызутся из-за транзита оружия, из-за кардинальных различий в трактовках некоторых исторических фигур и отдельных, скажем так, происшествий, из-за статуса украинских беженцев, из-за государственных наград и из-за чего только не.

При этом сегодняшний польский политикум разговаривает с Киевом точно пан Муссялович с Грушенькой — высокомерно, заносчиво, с позиции мнимого превосходства, за которым на самом деле не стоит ровным счетом ничего.

Что, исходя из всего подмеченного еще 150 лет назад Фёдором Михайловичем, было вполне ожидаемо. Вот и еще один аргумент в пользу того, что книги Достоевского лучше все-таки читать. А не сжигать, как некоторые особо цивилизованные «европейцы».