Симпатичная, лет тридцать пять, в шортиках и топике, ну как все девчонки ходят, когда в городе жара за тридцать. Большую часть пути молчала.

Владимир Иванов/ТАСС

Первую фразу услышал от неё, когда мы застряли в пробке. Впереди остановился «жигулёнок» с украинским номером. У нас такие встречаются, люди приехали из той же Харьковской области, а номер ещё не перерегистрировали.

Раньше было больше, сейчас, конечно, поменьше, все, кто хотел, из-за границы уже выбрались. Относимся мы к ним нормально, ни разу никаких эксцессов не было, во всяком случае, я не слышал. А тут вдруг вопрос:

— Я к номерам украинским с настороженностью отношусь. А вы?

А я никак не отношусь. Люди, они везде люди.

— У нас в доме, а я в девятиэтажке живу, на девятом этаже не так давно один такой приезжий квартиру снял. И у нас во дворе машину ставил вот с таким номером. Признаться, многие напряглись. Неизвестно же, что за человек. Что у него на уме. Но так вежливый.

Бабушки у нас на лавочке часто сидят, так он всегда здоровался. Но наши бабушки они же из того времени, из советского. Решили они его о жизни расспросить, ну, чтобы понять, чем человек живёт, чем дышит. Как к России относится. А то, может, он враг скрытый.

— Ну да, бывают и такие, к сожалению.

— Вот. Вот. И наши бабушки так подумали. Раз его остановили, как: мол, вам у нас живётся? Давно с Украины?

Он и разговорился. Хорошо, мол, на работу устроился. Раз поговорили, два. Он бдительность и потерял. А потом наши старушки у него так, невзначай, поинтересовались: а когда СВО закончится, что он будет делать? Останется здесь или уедет?

А украинец возьми да и выдай себя: «Конечно, уеду. Зачем я буду во враждебной стране оставаться?»

На следующий день бабушки и сообщили про него куда надо. Очень быстро приехали серьёзные мужчины и этого жильца увезли. И всё. Исчез. И машина его исчезла. Что с ним, куда он делся, мы так и не узнали.

— Нашим бабушкам в СМЕРШ бы работать.

— Ага. И я им также сказала. Так они только посмеялись.

Машина остановилась, и девушка выскользнула под горячее солнце. Попрощались весело. Да уж, советскую закалку временем не исправишь — «бдительность» и всё такое.

Но выбор ответа и настроение всегда за человеком, никто его за язык не тянул и врагом не называл. А времена нынче такие, что цена ошибки очень высока. И радует тут не излишняя подозрительность, а результат.

«Как звездануло что-то по крыше»

Крупный, шумный, уселся на переднее сиденье. С трудом развернувшись, протянул руку:

— Виктор.

Ну, хорошо:

— Сергей. Пристегнитесь, пожалуйста.

— Да не вопрос, — он повернулся в другую сторону, потянул ремень и, пыхтя, продолжил. — Я твой коллега. Тоже таксую.

— Приятно, коллега.

— Как сегодня таксуется?

— Ничё так, пойдёт.

— Кэфы какие?

Я назвал.

— Точно пойдёт. Последнее время что-то совсем негусто у нас получается. Ты на бензине?

— Ну да.

— И я на бензине. А он, зараза, дорожает и дорожает. А цены будто ниже и ниже.

— И не говори, — поддакнул я.

В целом, верно говорит.

— А туда, в опасные районы, ездишь?

— Стараюсь не ездить, но иной раз нет — да заскочишь.

— И как, без происшествий?

— Пока Бог миловал, — я поплевал через левое плечо.

— А вот меня не миловал, — хмыкнул он. — Уже два раза.

— Это как?

— Первый раз в городе. Стою в районе СИЗО, на улице графини Волковой, и тут как бабахнуло над головой. Только и успел пригнуться. По машине как металлический дождь прошёлся. Хорошо, нигде не пробило, стекло только заднее лопнуло и посекло.

Я тогда шуганулся серьёзно. Думал, даже заканчивать с этой работой. Потом подумал-подумал. А где работать-то? Я ведь ничего, кроме как водить, не умею. Тогда ещё компенсации за побитые машины платили. Хорошо заплатили, отремонтировался я.

— Только корпус?

— Да, только корпус. В общем, снова поехал. И вот на днях повёз пассажиров в Октябрьский. Туда нормально доехал. Пошёл обратно. Ну, ты знаешь, туда без рации лучше не ездить. А у меня нет её. В общем, предупреждение я не услышал.

Только в один момент как звездануло что-то по крыше. Чуть не обделался от страха, вот ей богу. Но реакция не подвела. Газ в пол — и дёру оттуда. Думаю, потом посмотрю, что там у меня. Сейчас бы ноги унести.

Ну, вроде вырвался. Ребятки наши из пулемётов ещё долго строчили. Наверное, другие дроны сбивали.

Домой приехал, начал смотреть. А у меня там вмятина сантиметров на двадцать. В чат написал. Ты, кстати, читаешь наш чат?

— Читаю, но не всегда. Вот этого не читал.

— В общем, ребята пишут, в рубашке родился. Похоже, это дрон на меня свалился. То ли целился специально, то ли сбитый уже падал. Но в любом случае не сдетонировал.

— Повезло так повезло.

— Это точно. Наверное, правда, в рубашке родился. Поставил машину в ремонт. К счастью, компенсации опять начали платить. Ещё не оплатили, правда, но всё зафиксировали, обещали. Жду.

— А что, таксовать не думаешь бросать?

— Да думал, конечно. Но что делать? Дети, жена, кормить как? Где меня ждут? Сунулся в один магазин тут, продавец им нужен. Полторы тысячи за двенадцать часов работы. Это что, деньги? Нет, Серёга, понял я, никуда мне от баранки не деться. Хоть стреляй в нас, хоть дронами бей, а другой работы нет. А если суждено не вернуться, так тому и быть, значит…

— Фаталист, значит.

— Есть такое дело. Вот здесь останови, Серёга.

Я прижался к бордюру. Он, кряхтя, выбрался. Заглянув в салон, протянул руку:

— Бывай, Серёга. И давай осторожней там.

— И ты тоже, Виктор.

Дверь захлопнулась, и я поехал дальше.

Опасная у нас работа? Несомненно. Хотя, у кого она сейчас неопасная? А потому таксуем дальше. И нечего о плохом думать, мысль, она, как говорят, материальна. Только о хорошем и о светлом. А если прилетит, так что ж… Так тому и быть, значит.

«Неужто я своего сыночка не узнаю?»

Худощавая, щёки впалые, широко распахнутые глаза. В них глубина и грусть. В платочке. Привлекательная, если бы не печать на лице. Очень тяжелая печать.

Я вообще редко разглядываю своих пассажиров, обычно они садятся позади, оттуда и подходят. А эта стояла перед машиной и, обходя, изучающе глянула на меня. Наверное, поэтому и запомнилась.

Не спеша тронулся, летний вечер, улицы полупустые. Ехать на Везельскую, минут пятнадцать. Я не спрашивал, начала сама:

— Две внучки у меня дома. Такая радость! Если бы не они, не знаю, как бы с горюшком-то справилась, — она вздохнула, замолчав.

Тоже молчу. Как-то неудобно уточнять. Горюшко разное бывает. Может, только разбережу рану.

— Сыночек у меня. Мобилизовали его два года назад. Ох, плакала я. Как чувствовала. Поначалу писал, каждую строчечку его ловила. Невестка распечатывала, и я с этими листочками даже спала. А потом перестал. Много месяцев не писал. Все глаза выплакала. От экрана даже зрение упало, так смотрела, так смотрела.

Я везде писала. Долго не могла ничего добиться. А потом сообщили, будто пропал без вести.

Она снова вздохнула. Платочек пополз к глазам. Всхлипнула горестно.

— Как же это пропал, я не понимаю? Ох, через что прошла, вы представить не можете.

Теперь вздохнул я. Не могу. И не хочу, если честно.

— А вот недавно люди подсказали: зашла я на сайт один украинский. Много там наших ребят пленных. И вот, представляете, увидела кровиночку свою. Он сидит, повёрнут в сторону. Глаза изолентой залеплены, руки впереди связаны. Пострижен налысо. Ну неужто я своего сыночка не узнаю?

Он, он, Владик мой! Исхудал, измучен. Синяки на руках. И, самое главное — шрам у него на лысой голове. У него прямо перед мобилизацией жировик на голове был. Вот его вырезали. Он и уходил лысый, и там лысый, на фото. И шрам на том самом месте, ещё свежий. Я сотни раз его рассматривала. Не могла ошибиться.

Я довольно круто повернул, ну, так получилось, и она ухватилась за ручку двери. Выправившись, обернулся:

— И что дальше?

— А дальше я пошла по всем кругам. Где только не была. У нас уполномоченная не смогла ничем помочь. Так честно и сказала. По всем партиям пошла. Вроде все обещают помочь, но ждёшь, ждёшь — и тишина. Только через партию одну напрямую на уполномоченную вышла, по правам человека. Звонила мне. Говорила мне, что у них есть контакт на украинской стороне, они ему вопрос задали про моего Владика. Теперь ждём.

— Давно уже ждёте?

— С полгода, наверное. Сейчас там вроде человек сменился, другая вроде уже. Обещали снова поднять вопрос. Обещали, как узнают, тут же сообщат. Вот опять жду.

Она всхлипнула.

Ну вот, не хотел, но разбередил всё одно. А, может, ей и надо было поделиться хоть с кем-то. Горюшко, оно тяжёлое, но, когда кому-то расскажешь, чуток вроде как полегче.

Мы приехали. Высадил женщину около дома. Обычный металлический забор, а у калитки табличка — «ветеран боевых действий». Очень правильная табличка. Значит, помнят, кто он, — и в плену тоже не забудут.

Очень надеюсь, вернётся её Владик. И очень хочется, чтобы поскорее!