Простые слова: как научиться не бояться выражать свои чувства

Однажды, гуляя в детстве по нашей огромной щелковской даче, среди бабочек и лопухов, я, шестилетний, руководствуясь причудливой логикой, поделился с папой догадкой, что слово «спасибо» произошло от предложения «спас, ибо».

Ну а дальше в древней речи следовало любое пояснение: «спас, ибо без тебя я бы не справился». Или «спас, ибо без тебя я бы упал».

Молодой папа, выслушав мою дикую, как дачная земляника, версию этимологии этого слова, сказал: нет.

Слово «спасибо» произошло от сокращенного старославянского выражения «спаси Бог». Так с шестнадцатого века люди на Руси говорили. Полная формула фразы звучала: «спаси тебя Бог». Но сперва люди стали реже употреблять местоимение, а потом, от частоты употребления или от лености, слово срослось в одно слово: «спасибо».

Бабочка вспорхнула и полетела вверх, как будто такая же чуть-чуть удивленная. Я и не знал тогда, что слова могут прятаться друг в друга, как матрешки.

Еще я не знал, что людям очень трудно просить прощения.

«Он не просит прощения, потому что очень гордый». Ну как так? Вот твоя вина, вот твое осознание вины, а словесной формулы ты не произносишь? «Ну ладно, забудем». Да нет, не забудем.

Мы, люди, вообще ничего не забываем. И, возможно, не прощаем. Но эта формула «прости меня» должна в нашей жизни присутствовать.

… Недавно меня поразило, как мой знакомый юрист, попав в неприятную криминальную ситуацию (ему угрожали), когда уже всё было позади, написал у себя в аккаунте, зная, что эти люди его, разумеется, читают, достаточно дерзкий победительный текст.

Однако в конце написал: «с уважением, такой-то».

Он знал, что победа за ним, но даже победа должна быть отпразднована с уважением к проигравшему.

Победу ему простят, а неуважение — нет.

… Когда-то писатели-постмодернисты, устав от слов с прямым значением, стали объяснять причудливость своих текстов тем, что наши красивые слова стерлись от долгого, многовекового употребления. Как монеты или книги. И всё время в доказательство ссылались на слова Умберто Эко.

Помните?

«Постмодернистская позиция напоминает мне положение человека, влюбленного в очень образованную женщину. Он понимает, что не может сказать ей «люблю тебя безумно», потому что понимает, что она понимает (а она понимает, что он понимает), что подобные фразы — прерогатива Лиала. Однако выход есть. Он должен сказать: «По выражению Лиала — люблю тебя безумно».

При этом он избегает деланной простоты и прямо показывает ей, что не имеет возможности говорить по-простому; и тем не менее он доводит до ее сведения то, что собирался довести, — то есть что он любит ее, но что его любовь живет в эпоху утраченной простоты».

Не хочу жить в эпоху утраченной простоты. Хочу, чтоб мне сказали «люблю» простыми словами. И сам их готов сказать.

Первый слог «люб», второй «лю». Еще можно добавить «тебя».

Это же так просто.

… А еще заметил, что очень трудно говорить слова соболезнования.

Нет, то есть сказать «соболезную» как раз несложно. Но это всё не то, не то.

С годами вдруг пришло элементарное, народное. Вдруг обратил внимание (а смертей всё больше вокруг, они всё чаще, и это тоже связано с возрастом: люди вокруг тоже не молодеют и всё громче и громче звенят эти печальные телефоны), что стал неожиданно говорить в такие моменты как древний плакальщик.

«Господи, горе-то какое! Как же такое произошло? Как же мне тебя жаль, бедная. Ты поплачь-поплачь».

Откуда это берется в моем грубом мужском горле, мне неизвестно. Но я зато вижу, что это работает. Человек плачет, и ему хоть на эти тридцать секунд становится чуть-чуть легче.

Давайте учиться говорить простые слова. Благодарности, соболезнования, счастья, поддержки, любви.

А то мы совершенно не умеем сострадать. Давно обратил внимание: вот пишет человек горестный пост. Умер близкий, умер дальний, умерла просто собака. Или болезнь, испытания; не приведи господь, рак.

В комментариях под страшным постом — все говорят о себе. Не автору поста сочувствуют, а о себе в подобных ситуациях вспоминают. Про свою облысевшую голову когда-то после третьей химии. Про свою потерю близкого. Про своего умершего щеночка.

Зачем человеку это сейчас всё?

Он в своем коконе горя. Приди к нему, если есть силы. Скажи слова горести и участья. Обними его тем же словом. Поплачь с ним.

У Набокова есть рассказ. Называется «Счастье».

В комнате сидит человек, перенесший огромное горе. И вдруг… Вдруг он слышит тонкий звук. Как будто лопнула натянутая резина.

Он открывает глаза и видит: в бисквитной коробке торчит прорванный кокон, а по стене, над столом, быстро ползет вверх черное сморщенное существо величиной с мышь.

Это бабочка, индийский шелкопряд. Он вылупился оттого, что изнемогающий от горя человек перенес жестяную коробку к себе, в теплую комнату, бабочка вырвалась, потому что в шелк кокона пробилось тепло.

И вот чудо растет.

«Медленно разворачивались смятые лоскутки, бархатные бахромки, крепли, наливаясь воздухом, веерные жилы. Оно стало крылатым незаметно, как незаметно становится прекрасным мужающее лицо. И крылья — еще слабые, еще влажные — всё продолжали расти, расправляться, вот развернулись до предела, положенного им Богом, — и на стене уже была — вместо комочка, вместо черной мыши, — громадная ночная бабочка, индийский шелкопряд, что летает, как птица, в сумраке, вокруг фонарей Бомбея.

И тогда простертые крылья, загнутые на концах, темно-бархатные, с четырьмя слюдяными оконцами, вздохнули в порыве нежного, восхитительного, почти человеческого счастья».

… Вообще людей полезно слушать. Не самому говорить, а слушать. Иногда они приносят тебе, как в лукошке, какие-то совершенно пронзительные истории. Ты бы сам их никогда не придумал.

Тут однажды в ночном чате, когда была бессонница, рассказала свою историю женщина. Пришла и рассказала.

«Вы мне напомнили, что я в возрасте двадцати лет учудила у постели умирающей бабушки. Я решила не оставлять бабушку одну в ночь (по всем приметам, она уходила). И вот в разгар агонии, когда уходят зрение, запахи, тактильность, я додумалась, что звук остаётся ещё её единственной связью с миром, и запрыгнув на постель, начала что-то громко петь и читать стихи Есенина (любила его, как девочка, вместо портрета деда стоял на прикроватной тумбе).

Я это сделала осознанно, это не был стресс или что-то ещё, я до этого уже много раз видела уход в его разнообразии. И на пике этой звуковой вакханалии, она меня ногой жёстко так с этой кровати лягнула, с последним в жизни расчётом, и я поняла, что бороться со смертью нет смысла, человеку пора уходить, он хочет уйти. Кошку, кстати, она с постели не скинула, скинула меня».

Мы все часто ведем себя как эта маленькая девочка, любящая Есенина. Не умеем себя вести перед лицом чужой смерти. Не умеем сказать уходящему единственно верные слова. Или промолчать.

Говорят, некоторые врачи уверены в том, что необходимо всё время с человеком в его сумрачном состоянии говорить, не давая ему уйти. Дескать, человек идет на голос. И этим голосом могут быть его любимые, его работа, его долг, в конце концов. Просто нужно его не оставлять наедине с болью и смертью.

Не знаю. Я, возможно бы, хотел остаться со всем этим наедине.

Я и так много чего наслушался от людей.

А со смертью буду впервые. Это опыт, который не повторится (по понятной причине), не опишется. Даже не запомнится.

Так мне его еще и ломать теперь будут, портить. Своими уже прежними голосами, остающимися на берегу: что-то прежнее свое, незнающие о моем новом опыте, лепетать, что-то не помогающее и незначительное говорить.

Нет, не хочу.

Попросить прощения, если есть потребность. Что-то сказать на прощание, да.

Но только не эти разговоры, которые зовут меня назад (куда назад? нет никакого «назад»), не эти голоса, которые зовут и уже не вызовут.

Давайте научимся простым словам. «Спасибо тебе». «Я люблю тебя». «Господи, горе-то какое. Бедная ты моя, бедная». «Прощай». И опять: «я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю».