Говорят, что в центральном городе страны стали чаще замечать граждан, проявляющих свои религиозные чувства. Имеется в виду, публично.

Иван Шилов ИА Регнум

То есть идет себе человек по улице или едет в трамвае и вдруг начинает креститься при виде храмов или при звуке церковного колокола. Что характерно, не обращая внимания на окружающих.

Говорят, что стали чаще замечать эти проявления в среде городской молодежи. Раньше такого за этой публикой не замечалось. Чтобы это значило?

Говорят, что проявляющих граждан стало так много, что иные, не проявляющие, забеспокоились и занедоумевали. Уж не происходит ли на наших глазах ренессанс христианства? И вообще это нормально проявлять свое «вот это всё»? А насколько нормально?

Мне судить сложно. Я человек хоть и недалекий от Москвы, но сельский. Наши райцентровские проявления с московскими равнять бессмысленно.

Я вот знаю одного человека, который каждый день едет мимо Волоколамского кремля и крестится, да еще и шепчет, губами шевелит чего-то. Тут нет ни загадки, ни статистики. Этот человек я сам.

Однако других таких во множестве замечать не удавалось. И как мне с самим собой разобраться? Много ли меня, проявляющего свои религиозные чувства? Стало ли меня больше за последние годы? Могу ли я называть свои шептания и губошевеления ренессансом христианства? Вопрос сложный.

Помню один экстремально яркий эпизод из семейной жизни.

К нам пришла в гости барышня, между прочим, игравшая в симфоническом оркестре. Не на самом последнем пульте. Гости, значит, ужин. И я приготовил свое фирменное, убойное — жареную картошку с салом и луком.

Сели мы ужинать и хорошо же общались. Гостья полтарелки схрумкала и нахваливала. И вдруг ей что-то на зуб попало. Она резко замолчала, замерла и произнесла тревожным голосом:

— А с чем картошка?

— С луком, — ответил я.

— И всё? Больше ничего нет?

— Как это нет? Сало есть! На сале жарена картошка.

И тут эта гражданочка не с последнего пульта симфонического оркестра роняет вилку, роняет табуретку, опрометью бросается в туалет, исполняет пиццикато двумя пальцами и с оглушительным сфорцандо сблевывает мою картошечку в унитаз.

Возвращается к столу. Хозяева сидят оплеванные. Ужин смазан, но впечатления яркие.

— Аллергия? — примирительно спрашиваю я.

— Нет, — отвечает скрипка. — Я — веган. Мне мясное строго харам.

Я человек необидчивый и незлопамятливый. И квалифицировал этот эпизод как проявление человеком своих религиозных чувств. Чуток экзальтированно, но! Пищевод и желудок барышни были осквернены? Факт. В ее системе координат.

Ничего личного.

Требовалось решительное и публичное очищение. Чтобы прийти в норму и соответствие. Отношусь с пониманием.

Я ведь и сам такой, если честно. Хлебом не корми, дай проявить свою религиозность — отмиссионерить кого-нибудь, закатехизировать на скорую руку, проповедью сжечь, за ересь пригвоздить, к святости призвать гневным глаголом.

А что удерживает?

Одно странное чувство, приходящее с возрастом. Не хочется никого смущать. Не хочется ранить невзначай. Не хочется под кожу никому лезть.

Поэтому моя личная религиозность сидит за решеткой в темнице, под сердцем.

Конечно, еду ли я в поезде, а за рекой храм, иду ли по своей сельской улице, а на горушке в поле крест сияет, и даже в Москве, в трамвае, когда слышу голос церковного колокола, я медленно и спокойно накладываю на себя крестное знамение, не задумываясь.

И это не проявление религиозности. Это каждый раз встреча. В этот момент Господь в мою сердечную темницу заходит и говорит:

— Эй, ты, говорун-святоша, очнись, вспомни обо Мне, приди уже, время твое течет. И когда ты не молишься, оно течет в пустоту.

И я, спохватившись, от стыда и горечи и от полноты покаяльной радости, охватившей вдруг, шепчу: «Господи, помилуй, не уходи, я здесь, здесь, с Тобой».

Ответственно заявляю, что ни один пассажир в московских трамваях во время подобных явлений и проявлений еще не пострадал.