Наступают Зеленые святки, перед Троицей, долгожданный переход с весны на лето, и — начинаются чудеса. Иногда немного тревожные. По крайней мере, в старину об этих возможных чудесах с простодушной тревогой говорили, как русалки выходят из воды и бродят по лесам, качаясь на ветвях деревьев.

ИА Регнум

Но и сегодня каждый третий россиянин всерьез допускает существование леших, а каждый пятый — русалок.

… Однажды меня спросил мой знакомый: а почему русалка у Пушкина на дубе сидит? «Как она туда забралась?»

И действительно. Ну может, подтянулась на руках? А как слезать? А главное, как она до дуба-то добралась? По-пластунски?

Такой очевидный вопрос. А почему-то до того дня мне никогда в голову не приходил.

И на детских рисунках, и на книжных обложках, помню, всегда сидела такая полурыба-полуженщина, иногда романтическая, а если рисунок был немножко лубочный, то вполне себе даже упитанная.

Да вот только не было в славянской мифологии у русалок никакого хвоста.

Всё это не к нам, всё это к средневековой Европе, а потом уже к Гансу Христиану Андерсену. Хотя в традиции до Андерсена русалки — это всегда только зло, холодная, расчетливая смертельная ловушка, придуманная сперва народом, а потом узаконенная и теологами.

Русалка — она ведь как бы «разрезанный надвое» человек: вверху женщина, манящая земная жизнь, а под водой — холодная изнанка греха. Поет она, не поет — всё равно твою душу ворует.

Но, видно, очень сильно волновала русалка мужские умы, поэтому ее даже в камне высекли, чуть-чуть приручили.

На фасадах соборов Франции и Испании можно увидеть, как эти полуобнаженные девы сильно сжимают в руках свои раздвоенные хвосты. Их каменные фигуры — своеобразный средневековый синопсис застывшего фильма ужасов. Неграмотный прихожанин шел мимо, косился на капитель и знал: уступишь вожделению — станешь кормом.

Иногда вместо рыбьего хвоста в сказках даже возникал змеиный. Была в кельтской мифологии такая героиня, странная женщина — Мелюзина, которая прятала по субботам в ванной свою змеиную чешую. Муж подглядел — она обернулась крылатым драконом и улетела с криком, прокляв весь род.

Ну, а во что потом превратилась эта опаска, мы помним. Инквизиция усугубила сюжет, и любая, даже самая чистая, набожная женщина стала потенциальным замаскированным демоном.

А вместе с женщинами почему-то пострадали и коты.

Любопытно, что в памфлетах и карикатурах времен Французской революции королеву Марию-Антуанетту и придворных фавориток тоже часто изображали в виде сирен с рыбьими хвостами. Не любит любой народ ничего гибридного, побаивается.

И только Андерсен в 1837 году совершил некий метафорический переворот: убрал вековой ужас, лишил морскую деву хищной природы, превратил зловещего монстра в идеальную жертву.

Вывернул наизнанку миф, добавил в него христианскую драму, тоску живого существа, личную боль. Еще мы часто забываем, что вообще-то андерсеновская русалка в каноническом тексте искала не принца, а душу себе, бессмертную человеческую душу.

Но наша русалка — другая. Нет в ней никакой гибридности.

У нее есть ноги, обычные человеческие ноги. Она может бегать ими по траве, ломая стебли, забираться ими на жесткие древесные ветки, чувствовать кору коленкой. Это потом иллюстраторы детских книжек сделали ее гротеском, скрестили с морской девой, заперли в чужую сказку. Нет, наши русалки не выплывали, они выходили.

Прочно стояли на земле своими ногами, пока их потом не переписали, как искаженный диктант.

У Гоголя, разумеется, русалка тоже славянская. Мы помним тот гоголевский хоровод русалок (хоровод, его же водить надо, взявшись за руки), когда на ночном тревожном лугу герой вдруг понимает, что там, среди них, затесалась одна подложная, притворившаяся русалкой ведьма, ибо все они прозрачные, а у одной — какая-то темень внутри.

Западная русалка и славянская — они о разном. Одна — это безжалостная смерть в океане. А другая — мстительная тоска, которая выйдет за тобой из ближайшего болота прямо в поле.

Поэтому и была у нас — как раз сейчас она наступает, перед Троицей — так называемая «русальная неделя», еще известная как «зеленые святки», — семь дней народного суеверного страха.

Ад временно пустел, и вся нечисть — самоубийцы, утопленники, повешенные, — вся хтонь выходила на этот свет, заполняя собой поля, леса и берега темнеющих рек.

И наступала своеобразная оккупация живого пространства мертвыми. Нельзя было в эти дни ни стирать, ни ходить к реке в одиночку — а то утащат. Даже мыть полы нельзя было, чтобы «не замутить воду мертвым», не разозлить их.

Мне нравится одна загадка, которую в наших сказках русалки случайно встреченным загадывали. Краткий пересказ этой загадки похож на набросок стихотворения. Единственным спасением, по мнению крестьян, при встрече с русалкой могла быть только горькая полынь.

Встретит тебя русалка, спросит: «Полынь или петрушка?» Скажешь «петрушка» — она ответит: «Ты моя душка!» — и убьет. Скажешь «полынь» — она скроется, потому что ненавидит эту горечь. Ну а кто ж ее, горечь-то, любит?

Ну а в конце недели исполняли уже очистительный обряд «проводов».

Чучело русалки с криками, шумом и гиканьем выносили, как бы изгоняя из деревни, швыряли в реку или жгли на костре, зашивая тем самым невидимой суровой ниткой границу между двумя мирами. Чтоб уже ни одна инфернальная сущность обратно к нам не пролезла. Но в этом нет ничего еще сверх меры, так и Масленицу сжигают, чтоб зима не вернулась.

Хуже было, когда какую-нибудь девушку обряжали в светлое платье, покрывали ей лицо, а потом под руки и опять с пением выводили за пределы села и там ее оставляли. Это же уже почти как жертвоприношение, слава богу, что не кровавое.

И подложная русалка (опять это слово «подложная» пролезло, да и в самой русалке как в существе есть какой-то очевидный подлог, подвох), промаявшись некоторое время где-нибудь в поле или под кустом, как та стрекоза из крыловской басни, потом возвращалась огородами к себе в дом и начинала после инициации жить своей нехитрой обычной крестьянской жизнью.

И только снилось ей иногда, что она, как изгой, петляя, окольными путями пытается вернуться домой. Потому что всем нам тяжело бездомье, всем страшно изгнанье — Господи, не приведи.

Вот и мы, проплутав, окольным путем, описав некий, видимо, магический круг, снова вернулись к ветвям и русалке.

У Тургенева есть рассказ «Бежин луг», мы его еще в младших классах в советское время читали: там крестьянские мальчики вспоминают историю плотника Гаврилы, который однажды, на свою беду, встретил вдруг русалку в лесу. Та сидела на ветке (да-да, как у Пушкина) и звала его, «зеленая, как карась». Бедный мужик перекрестился, а русалка заплакала: «Не креститься бы тебе, человече… до конца дней своих жил бы ты со мною в веселии».

Тут важно это крестное знамение: рука мужика сама автоматически спасающее движение сотворила. Нам не надо веселия, нам надо, чтоб по-людски.

Впрочем, этот ее горький русалочий плач по упущенной возможности Гавриле никакого счастья не принес. До самой смерти Гаврила потом, как рассказывали, оставался хмурым, будто навсегда искалеченным встречей с перевернутым миром.

Будто какой-то мыслью отравлен был.

В общем, не бывает русалка доброй. Не приручаема она. Ее только обойти можно стороной и быстрее-быстрее окольными путями в привычную жизнь, в майский дом, в спасительное курное тепло.