Я шёл разбитый по пустой дороге на окраине города. Это был очень интересный эпизод моей жизни, который, пожалуй, требует изложения в виде отдельной повести.

Иван Шилов ИА Регнум

Один из первых ударов, который подкосил так, что я не понимал ничего происходящего со мной. Уныние стало моим постоянным спутником, пропадавшее лишь на короткие эпизоды, когда я ощущал небольшой и слабый прилив физических сил. Хотя в остальное время астения была настолько выражена, что моя вера сильно пошатнулась.

Это было первое серьезное испытание после неофитства. Пострадал не только я, но и мои друзья, которые прекратили всякое общение с Христом.

Какие-либо убеждения и слова поддержки от родных и близких, от знакомых священников не могли никак повлиять на моё бедственное положение. Умом то всё понимал, да в душе только был вакуум. Казалось, выхода не было.

Болезнь меня окончательно извела, и я решил госпитализироваться в неврологический стационар. Дать себе передышку от работы и попросить хоть какой-то помощи от коллег. К тому же у меня сильно болела спина.

Был апрельский вечер, по обочинам, сливаясь с асфальтом, лежали толщи черно-серой наледи. Остатки снега с редкими проталинами между порослью высушенного тростника в канавах были единственным ориентиром на местности. Вечерами били последние заморозки.

Витая в своих мыслях, я машинально поднял воротник легкого полушерстяного пальто, чтобы хоть как-то защититься от ледяного ветра. Дорога в 15 минут была бесконечным марафоном, как, в принципе, и всё, что происходило тогда вокруг меня: долго, мучительно, в мраке безнадёжия.

Я плёлся по пути домой из госпиталя.

— Да уж, можно было и потеплее одеться… Куда вырядился? Туфли можно было надеть потеплее… Хорошо, что кальсоны не поленился нацепить…

На полпути этой пустынной темной дороги боковым взглядом заметил, что качнулось какое-то черное пятно среди сухостоя в ложбине у дороги.

— Опять мусор на дороги вываливают… — подумал я, но что-то заставило меня посмотреть в ту сторону.

Обернувшись, я рассмотрел в этом пятне человека, который периодически шевелил конечностями: то ли снилось чего, то ли были последние попытки подняться. Он лежал в измазанной грязью короткой кожаной куртке на животе и в джинсах, спущенных до ягодиц, так что вся поясница была голой. От этого вида мне стало еще холоднее.

— Всё ясно, напился, — подытожил я, двинувшись дальше. Метров через 10 остановился, обернулся назад и стал смотреть в направлении черного пятна.

Идти дальше я не мог, мучала совесть.

Куда его? Не домой же понесу отмывать? Хотя жил бы один, наверное, понёс бы…

Скорую вызвать? Заберут ли его?

Такси? Кто согласится посадить такого чумазого в салон?

Нет, он сам виноват… Напился и лежит довольный. А если я пройду мимо, а он умрёт потом? Как я с этим жить буду? Надо что-то попытаться сделать…

Наконец-то прервав диалог с самим собой, я вернулся к той самой ложбине. На память пришли эпизоды работы в гнойной больнице, где зимой на потоке попадают бомжи с отмороженными гниющими конечностями.

— Друг, ты зачем здесь лежишь? — как можно громче обратился к человеку на земле. — Ты меня слышишь?

— Да я это… млоуа… — донеслись вперемешку прожеванные звуки вместе с запахом кислой блевотины и парами спирта.

— Мужик, ты меня слышишь? — я попытался его пробудить некогда выученными в приемном отделении больницы приемами воздействия на пьяные личности.

— Д’слышу! — что-то похожее на пробуждающийся голос вырвалось из черного пятна.

— Ты чего лежишь здесь? Холодно, замерзнешь ведь!

— Даааааа, я домооой иду…

— Ты где живешь-то?

— Да тут, рядом…

— Где же? На улице Васина?

— Нееет, рядом…

Спустя пару вопросов человек стал опять погружаться в сон. Из заднего кармана измазанных джинсов вот-вот собирался упасть в снег потертый кнопочный телефон, который выдал себя подсветкой.

В телефонной книге пытался найти хоть какое-то имя, начинающееся словами «жена», «любимая» и прочее. Последним исходящим была Ирка. Попытался набрать.

— Алло, алло, вы меня слышите?

— Да, млоуа… — речь была похожа на то, что я услышал минутой ранее от черного пятна.

— Ваш друг на улице, валяется на земле пьяный, можете помочь?

— Хрен с ним! —  оборвалось короткими гудками…

— Мужик, тебя как звать-то? — повторно последовал толчок в бочину.

— Аааа, яааа Санька Консервааа….

— Ты где живешь-то?

— Рядом, здесь…

Рядом, недалеко, было несколько зданий — приют для искалеченных животных, небольшая автомастерская и пункт приема лома, за которым стоял старый двухэтажный дом, окна на верхнем ярусе которого были оббиты клеенкой.

Я подумал, что, возможно, это кто-то из рабочих, и побежал в приют для животных. Железная дверь под тусклой лампой скрипом распахнулась.

— Нет у нас все на месте, такого не знаю… — лениво ответил сторож и захлопнул калитку.

В автомастерской вовсе дверь была наглухо закрыта навесным замком, свет здесь давно не горел.

Вернулся назад.

— Санька, может, кого-то ты знаешь? Кто может помочь?

— Неет… млоа… нет у меня друзей…

Вдруг я вспомнил одного местного трудягу, который как раз и работал на том пункте приема лома. Он приехал сюда из Таджикистана. Этот таджик как-то обращался ко мне за советом по лечению, а я частенько к ним захаживал за помощью. Некоторые из местных покупали у него козье молоко.

— Санька, Мухаббата знаешь?

— Муха! Конечно! Муха норрррмальный парень, млоа…

Появился проблеск надежды. Номер Мухаббата у меня был.

— Алло, алло! Мухаббат, ты?

— Нэ, это нэ Мухаббат, это его брат Жавохир! Брат домой уехал. Я здэсь пока буду.

— Брат, помоги, пожалуйста, это Валя, я знаю Мухаббата! Ты знаешь Санька Консерву?

— Аааа, понял…

— Ты знаешь, где он живёт? Он говорит, что знает Мухаббата и живет недалеко…

— Аааа, понял…

— Он пьяный, на ногах не стоит. Я попробую его поднять и в твою сторону идти.

— Да, да, хорошо, — Жавохир бросил трубку…

— Понял ли он меня? — сомнение пробежало внутри. — Ладно, пойдём тогда.

По крайней мере стало ясно, что это где-то в стороне домика, за пунктом приёма лома.

Еле-еле удалось поднять Саньку — он практически не стоял на ногах, и мне приходилось тратить большие усилия, чтобы уменьшить амплитуду шатания его корпуса. Делать было нечего, обнявши его за плечи руками, я плотно обхватил его торс и встал сбоку, задавая направление движения.

С первых шагов у меня сильно заломило спину, так что труды моих коллег-неврологов шли коту под хвост. Чтобы снизить нагрузку на свою спину и хоть как-то уменьшить боль, я прижался к мужику еще сильнее, чтобы легче было контролировать его.

Спустя метров триста мы дошли до места, где на обочине стояли в разнобой бетонные блоки. Здесь Саньку совсем переклинило, и он стал валиться на них. Усевшись напротив, он громко заявил о своем протесте.

— Да никуда больше я не пойду, млао. Мне пофигу…

Я настолько устал, и спина развалилась, что хотелось психануть и оставить это черное пятно здесь. По крайней мере я все усилия приложил, чтобы ему помочь.

— Дурак! Совсем не соображает! Как дитё малое — мне стало обидно, что столько усилий потрачено.

На меня нашёл приступ безудержного гнева. Выпрямившись, я принял офицерскую стойку и парой беглых дежурных военизированных фраз попытался привести его бренную душу в чувство.

Консерва от неожиданности протрезвел, хотя и продолжал немного пошатываться.

— Всё… всё… я понял… поооошли…

Впереди оставался самый сложный участок пути — в горку. Но тогда я не знал, что это на самом деле было лишь начало.

Вдалеке на спуске со стороны домика приближалась тень. Оказалось, это брат Мухаббата. Молодой щуплый парень лет восемнадцати на вид шёл в сапогах и затасканном черном свитере с длинным горлом.

Жавохир узнал Саньку, сочувственно и обыденно с ним поздоровавшись. Дальше было чуть легче, мы обхватили Консерву с двух сторон и пошли вверх. Разбитый асфальт сменился грунтовой дорогой, где грязевая жижа стала превалировать над ледяной массой.

Не доходя метров двести до домика, Жавохир остановился и головой кивнул в сторону перелеска, куда небольшим желобком шла тропинка. Ноги по щиколотку тонули в промозглой воде, чвакая и скользя в разные стороны.

— Не хватало здесь тапки оставить… Не зря Жавохир сапоги надел.

Опять стало тяжело, спина заныла ещё сильнее.

— Щас придём, — подбодрил таджик.

Через минут десять мы добрались до небольшой лужайки, окруженной с левого края топью. По середине стояла покосившаяся хижина на сваях из блоков с небольшим крыльцом, одна сторона которого тонула в ледяной воде.

Вдалеке доносились звуки проходившей в километре автотрассы, а луна блекло освещала открывшуюся мне панораму. Неужели это всё я вижу здесь, на границе второго по величине города России?!

Последний рывок — мы забрались на крыльцо, я дернул за кольцо, и расхлябанная дверь открылась настежь. Небольшая комнатка была наполнена спертым воздухом, который имел запах сродни аромату нашего спутника Саньки.

Постепенно тусклый свет луны привыкающим глазам позволил осмотреться. В левом углу стал проявляться настил по типу самодельных нар, который распространялся практически на всю комнату, не доходя до стены, где была дверь. Справа от нар было небольшое свободное пространство на полу, в ширину не более одного спального места.

Сразу от двери по правой стенке на больших ржавых гвоздях большим валиком висели обрывки верхней одежды.

— Ирррка, я домой пришёёёллл! — нарушил тишину Консерва.

— Хорошо, валяй уже… — прозвучал басом женский голос.

Тут же на нарах началось шевеление, черное пятно поменяло конфигурацию и показалось, что человеческая фигура повернулась набок и поджала ноги. Справа началось шевеление другого черного пятна: из-под лоскутного одеяла вырвался бас, присущий уже мужскому голосу, но я не разобрал смысла сказанного.

Мне стало мерзко и брезгливо, такого я еще не видел. Я не мог понять, как в таких условиях живут люди, а еще не мог понять, как здесь будет спать Санька. Рядом со своими друзьями он точно не помещался, да и условия от уличных мало отличались, разве что ветер не дул.

Машинально я схватил тряпки со стены и бросил на пол рядом с нарами. Туда же плюхнулся Консерва. Оставшуюся пару курток я кинул поверх него.

— Спасибо, мужики, мляоа…

— Бога благодари, — гневливо ответил я, затаив обиду, выскочил из хатки и побрёл обратно по лужам. По пути перекинулись редкими фразами с Жавохиром. Он рассказал немного про своего брата и чем сам занимался в то время. Поблагодарив парня, я пожал ему крепко руку и поковылял домой, не переставая думать о людях в хижине.

На следующий день эту историю я рассказал своему другу, завершив её вопросом «Не дурак ли я?»

— Ну ты даешь, Валь… Я бы мимо прошёл и с бомжом не связывался…

Эта история так и осталась для меня незавершённой, да думаю, так и останется. Вопрос «Не дурак ли я?» был для меня волнующим определённое время, порождая новые вопросы.

Зачем помогать человеку, который не ценит свою жизнь?

Можно ли побороть свою совесть, когда она не молчит?

Как поступить правильно там, где нет чёткого рецепта?

Может, это Бог отправил мне такое обстоятельство, чтобы задуматься? Только над чем? Что я должен был понять?

И с кем из друзей я бы ни обсуждал тот случай — все оценивают его по-разному. Кто-то с полной серьезностью говорит о том, что не стал бы помогать Консерве.

Единственное, что осталось совершенно четким — это благодарность тому, кто отозвался на просьбу о помощи в трудную минуту. Недавно на пробежке по знакомым местам я снова увидел Мухаббата — спустя шесть лет после события, и с признательностью вспомнил о его брате.

Хозяин пункта приема лома Иван с началом СВО уехал в Финку, а Мухаббат вернулся сюда и открыл потихоньку своё дело. Наверное, и та хижина еще стоит, но больше туда я не ходил.