Живуля и вавакание: о юбилее Даля, спиритизме и странных живых словах
Его всегда завораживало то, что таинственно, — чужие сны, народные суеверия, потемки человеческой души. Он читал шведского мистика Сведенборга, верил в гомеопатию.
Словно всю жизнь искал подтверждение тому, что мир устроен сложнее, чем кажется.
Но во всей этой череде ненаучных своеобразностей есть одна деталь, от которой неожиданно щемит сердце. Однажды на спиритическом сеансе — а тогда это было модно — он, Владимир Иванович Даль, которому ныне исполнилось бы 225 лет, вызвал своего умершего друга, поэта Василия Жуковского. А чтобы не обмануться, — тот ли это действительно или какая-то залетная посторонняя тень, — устроил ему тихую, почти домашнюю проверку.
Спросил о том, что известно было только им двоим: как называлась та почтовая станция, где Жуковский когда-то раскритиковал его стихи.
Дух ответил правильно, лишь немного переставив буквы в названии. Ну ведь, наверное, и слова чуть-чуть стираются по ту сторону посмертного существования?
Но вот что совсем неудивительно: однажды, в полутьме уже другого сеанса, Даль вдруг спросил у невидимых, бестелесных собеседников о самом-самом для него главном. Успеет ли он дописать свой «Толковый словарь живого великорусского языка»? Или труд так и останется незаконченным?
Бестелесные духи ответили «успеет». А живые свидетели вспоминали потом, что выдающийся лексикограф был совершенно счастлив от этого.
Да, всё состоит из деталей. Всего лишь название станции, где твой когда-то живой друг не сильно щадил тебя, критикуя твои стихи, а потом, уже духом, чуть-чуть ошибется в самом названии станции: ну так и не видно ему из его нынешнего потустороннего далека так же хорошо, как раньше, — туман мешает.
Но это почти правильно написанное название вдруг оживит в твоем сердце бесконечную нежность. И ты веришь ему и вообще давно ни на что не сердишься.
Да и само коллекционирование слов — это ведь тоже «детали». Даль придумал специальную систему ремешков и бумажек для своих дорожных заметок. Тяжелые тетради в твердых переплетах при путешествии слишком громоздки. Поэтому Даль стал носить в кармане узкие бумажные ленты.
Услышит на ходу какое-то редкое, ранее не пойманное слово — и тут же запишет его вместе с фразой, а потом нанижет этот небольшой листочек на специальный ремешок. Если продлить сравнение: то ли это бумажные четки, то ли такие некруглые, прямоугольные бумажные бусы.
Но словам уже с этих ремешков не сорваться, их уже не потерять.
А началось всё в тысяча восемьсот девятнадцатом. Дорога — от Петербурга к Николаеву. Ямщик на облучке, тулуп овчинный, пар изо рта — и слово, брошенное в стужу, как камень на лед: «замолаживает». «Пасмурнеет», стало быть.
Что ж, первое слово записано, поймано, сохранено. Тогда еще, правда, в тетрадку: листочки на ремешке появятся позже.
Отдавал ли себе отчет Владимир Иванович, что с этой минуты вся Россия пошла через него, воплощаясь в словах? Со всех концов пошла, из всех сословий, неостановимо, без разбора, может, иногда совсем не ко времени, некстати, но пошла потоком.
Сперва морской офицер, потом военный врач, а затем и чиновник особых поручений, он входил и в кубрики, и в палатку с ранеными, а в мирной жизни — в курную избу или дворянский дом. И Россия продолжала с ним говорить необычными, непривычными словами — и эти слова не кончались.
Четыре тома и около 200 тысяч единиц живой устной и письменной речи XIX века, сгруппированных в гнезда однокоренных слов.
Анчутки — чертенята, бесы (выражение из словаря: «допился до анчутков»). Бякать — ронять что-либо со стуком или грохотом. Вавакать — говорить глупости, болтать невпопад. Гаврать — пачкать при стряпне или делать что-то кое-как. Дундуля — болван, дылда, верзила или долговязый человек.
Елбан — нет, это не то, что вы подумали, это высокий округлый мыс или холм, сибирское слово.
Если я напишу фразу, составленную из некоторых странных и редких слов из словаря Даля, вы, подозреваю, не до конца даже поймете, что же она означает. По крайней мере, я начало фразы вообще не понял.
«Хваткий шабер балагурил в распутицу, но суемудрый бобыль заушал его за бахвальство и погнал взашей».
Переведем всё это на современный, на нынешний, привычный нам русский: «Ловкий сосед беззаботно болтал во время весенней грязи, но мнящий себя мудрым одинокий мужик отхлестал его по щекам за хвастовство и прогнал прочь».
Мне больше всего тут нравится это: «беззаботно болтал во время весенней грязи». Ишь ты какой!
Мы привыкли думать, что словарь — это кладбище. Аккуратные ряды, алфавитный порядок, мраморные плиты определений, сухие венки этимологии. Пришел, возложил взгляд, как почетный венок на могилу, и ушел.
Но этот обрусевший датчанин (по отцовской линии, а по матери — немец) делал всё ровно наоборот. Он не хоронил слова. Он ловил их еще теплых, трепещущих, только что выпорхнувших из чьего-то жаркого, нетрезвого, страдающего, плачущего или в кого-то влюбленного рта.
Вот, например, «взбутетенить». Я и не слышал такого слова никогда. А, оказывается, это означает «сильно побить», «отколотить», «вздуть», а в некоторых диалектах даже — «взбудоражить» или «всполошить».
Или вот «хмылить». С этим словом вообще происходят взаимоисключающие чудеса: до смешного противоположные значения. В Пскове и Твери это «скучать», «горевать». А в Новгороде — «ухмыляться», «улыбаться» и «усмехаться». В Пскове только успели поплакать, но в Новгороде уже над собственными горестями усмехнулись.
Даль всю жизнь подслушивал, как эта огромная, сложная, трудная и прекрасная страна шепчет что-то, кричит, пророчит, божится и сквернословит средь бела дня и в темноте. И записывал всё это на клочках бумаги, сохраняя и нанизывая.
(А еще нам, конечно, колдует и его собственная фамилия: немецкое Dahl означает «долина», и русская «даль» там тоже сквозит.)
И в итоге слово не обмануло его.
Всё менялось, как и у нас всё меняется: дружба-служба, границы, цари, реформы, отмена реформ, да и тело тоже менялось, взрослело, старело, уставало, болело, мешало душе, а вот пойманное на кончик карандаша и нанизанное на специальный ремешок слово — сохранялось.
Достанешь ремешок из кармана, а на ремешке — оно. Смотрит пристально и нежно, будто хочет сказать: «Ну что ты, дурачок? Всё еще будет. Мы еще наговоримся».
И, может, уже того самого человека, кто тебе это слово сказал, и на свете-то нет. А бабочку-слово поймали, поставили по алфавиту, объединили по корню и в тесноту словаря спрятали.
К слову сказать (как же мне нравится, как в этом случае привычная вводная конструкция «к слову сказать» единственный раз, только в этом лишь тексте, получит еще и неожиданную дополнительную подсветку), так вот, к слову сказать, Владимир Иванович, не любя иностранные заимствования, и сам придумал несколько собственных слов.
Некоторые, да, не очень удачные. Они так и остались курьезами.
Например, «ловкоси́лие» — вместо иностранного слова «гимнастика». «Носохва́т» — вместо слова «пенсне». Или «живу́ля» — вместо слова «автомат» (в данном случае имеется в виду механическая игрушка или кукла, которая движется сама по себе).
…Но я всё время думаю сейчас о другом.
Он ведь отказался уже в конце жизни от своего увлечения мистикой. Осенью семьдесят первого года случился с Далем опасный внутренний удар, словно невидимая рука потянула за нить судьбы, за ремешок, проверяя, крепко ли еще держится жизнь.
Это был легкий инсульт.
Лежа в постели в комнате с зашторенными окнами, Даль чувствовал, наверное, постоянную большую усталость, и все эти спиритические блюдца и долгие ночные взывания к теням умерших казались ему теперь, вероятно, просто напрасной тратой ума. Не поэтому ли он незадолго до смерти и принял православие?
Но всё равно: есть в этих — таких, на первый взгляд, далеких — занятиях (в вызывании духов, в собирании слов) что-то странно похожее.
Как будто ему всегда хотелось поговорить с чем-то огромным, не до конца познаваемым, беспредельным, океаническим.
Как будто ум его, долго вглядывавшийся в темную гущу народной речи, искал в ней не букву, но тайное дыхание жизни, которое не умирает вместе с ушедшим поколением. Как и тогда, когда смертная тоска по утраченному миру и по умершим близким одолевала его старое сердце, и он обращался уже к спиритизму — к тихому постукиванию блюдцем по столу в полутемной комнате.
И в этих разных вещах, в науке и в суеверии, как будто и не было для него никакого противоречия, а была одна большая общая нужда: вернуть назад, в наличное бытие, всё то, что рассеется, непременно однажды рассеется в неотвратимом прахе и в приближающемся забвении.
Слова, собранные им по глухим губерниям из уст угасающих стариков, возможно, тоже казались иногда бесплотными духами. Народ изживал свой век, забывал прежние имена и глаголы, и слова сиротели, становились невидимыми для живых.
Даль же, подобно медиуму на спиритическом сеансе, вызывал эти полузабытые слова из небытия, прислушивался к их слабому стуку в собственной памяти и бережно записывал их на бумагу, давая им новое, долговечное, пусть и бумажное тело.
В его словаре, как в тесной избе, собрались вместе, как бывает только во сне, все: и мертвые, и живые. И когда он сам, вопреки неудачам, опять выдумывал немного смешные «живулю» и «небозём», может быть, он тем самым просто пытался вдохнуть славянский дух в материю заимствованных слов, чтобы всякая вещь на русской земле имела свое родное, теплое имя, а не стояла посреди мира сирота сиротой.
Возможно, он никак не мог смириться, что всё, что он так любил: Жуковский, Пушкин и эти странные народные слова, иногда неловкие, иногда красивые, иногда смешные, — однажды просто возьмет и исчезнет, как всё живое, как он сам, безвозвратно исчезнет в этой постепенно подкрадывающейся пустоте.
- Боец ВС России уничтожил «Бабу-ягу» и военных ВСУ зацепившимся дроном в ЛНР
- ВСУ перебросили под Сумы отряд спецназначения «Квантум» — силовики
- Фигуранта дела о хищении при поставках тушенки на СВО вернули в СИЗО
- Российские сертификаты безопасности: как защитить свои данные в интернете
- Россиянам предложили главную альтернативу красной икре