На реках Вавилонских: про Общее дело как обретение мечты
С точки зрения дрона мы не являлись целью. Раскинув крылья, подвывая как бензопила, железная птица летела, скорее всего, к Рыбинску, к заводам, топливным хранилищам.
Мы оказались в поле ее зрения случайно.
Если дроновод в тот момент следил за ее движением, он должен был подпрыгнуть на стуле и сказать: «нихерасебе!» Потому, что картина была из ряда вон. Семьдесят полуголых русских мужиков, танцующих в воде!
Когда еще такое увидишь?
1. Над Юхотью
Да, мы водили хороводы прямо в реке Юхоть. А еще перед этим плескались, лупили воду руками, и орали как полные придурки. Все видели дрон, но почему-то никто и не подумал бежать.
Смерть летела мимо, подвывая как бензопила в ста метрах над нашими головами. Мы были слишком разгорячены и… счастливы, чтобы обращать на нее внимание. И она пролетела над нами безучастно.
Чего дрон не видел так это как мы шли стенка на стенку. Здесь бы уже объясниться.
В июле, на реке Юхоть, впадающей в Волгу прямо напротив города Мышкина проходит фестиваль русской традиционной, семейной культуры. И чего там только не бывает, это отдельный рассказ, но кульминацией праздника всегда остается вот это.
Мужской стеночный бой. Тридцать пять на тридцать пять.
Встаем тесно, левая рука согнута в локте, прижата к телу, правой рукой обнимаешь товарища и держишься за его пояс, или рубашку. И так, словно обвязанные одной веревкой в тридцать пять узелков движемся навстречу противнику.
И задача проста — не дать ему проломить твой строй и продавить, проломить его. Вот тут и сшибка — пыль, вой, хруст и стон. Мы ломим шведы гнутся!
Или не гнутся. Уж как пойдет.
Орем, упираемся, тащим вперед или тащат нас, кто-то падает, встает, стенки смешиваются, куча-мала, никто не готов уступать. Пока не валятся с ног и чтоб уж не затоптать — расходятся.
Морды красные, пот течет, голос сорван, все хрипят как кони. Ну, что взяли? Накося-выкуси! Кишка тонка!
Потом бьются один на один в боксерских перчатках, или три на три кто сорвет шапку с головы, или «в бочку».
Команда образует два круга, внешний и внутренний, держимся за плечи друг друга, а из той команды несутся по одному, аллюром, напрыгивают нам на плечи и пытаются перебраться через «бочку». А мы должны не дать перепрыгнуть — свалить, утопить — и приседаем, чтобы он свалился в центр круга.
Тут уж и башка к башке, и по зубам часом прилетит, и шея хрустит, и плечи оттоптаны, словно по ним бизоны прыгали.
Отдохнули — и снова в стенки, сходимся, ярость и восторг, пацанское, дворовое, неизжитое, неизрасходованное, врешь пес, держим строй, вся трава под ногами в клочья.
А женщины, дети сидят кругом и визжат, кричат, улюлюкают — поддерживают отцов и братьев.
Последняя сшибка самая страшная. Все хватают, что под руку попадется: дрын, лопату, топор, весло и бегут с диким криком навстречу. Только метра за два все оружие летит на землю, а мужики в объятия друг другу, и пот со слезами смешан в компот, хрип и радость в общий мужской хор на семьдесят глоток — победили!
Кого победили? Чего победили? Не объяснишь, но знаешь.
И вот тогда семьдесят пар босых ног, табун несется к реке, земля дрожит, тараним воду, вода вскипает от разгоряченных тел и круги на воде как от парохода «Федор Шаляпин». Мужской круг, мужское единство — небывалое дело!
Стоим в воде, молчим, передаем братину с квасом из рук в руки и каждый что-то говорит от сердца. Седмижды семьдесят раз:
— Благодарю Бога моего,
— Господа Иисуса Христа
— За то, что мы есть.
— За всех нас.
— За наши семьи.
— За каждый вздох.
— Себя не жалеть, но каждого беречь.
— Помилуй нас, Господи!
В тот момент над Юхотью и пролетала железная птица.
2. На Онеге
Когда-то это была алтарная стена с арками — северным и южным входами.
Затем арки забили, стену оштукатурили, выкрасили сине-белой краской и сделали непроходимой, глухой. За стеной с той стороны поселилось отделение почты, а с этой деревенский киноклуб. Затем все бросили и ушли на много лет.
Здание омертвело, крыша провалилась.
Этим летом арки пробили вновь. Внутри установили деревянные колонны, обвязали укосинами. Кажется, что колонны обнимают друг за друга длинными тонкими руками, и не дают упасть и развалиться ни себе, ни стенам.
Деревянный храм в честь Сретения Господня, 1893-го года постройки, разрушен на 99 процентов. Крыши нет, лишь несколько почти сгнивших стен.
Бывшее село Чекуево на река Онеге, сто километров до Белого моря.
Из центральной части храма я вижу угол алтаря и окно, выходящее на восток, к реке. В окне сквозь квадратные перегородки — лучшее кино на земле от лучшего режиссера — северное небо, черные тучи и верхушки ив у синей воды.
Под окном — сбитый из двух досок столик. На нем стеклянная чашечка красного цвета — пустая лампадка без фитиля и масла. Единственное цветное пятно на фоне серого и черного дерева.
Я здесь совершенно один. В разбитом храме, небо вместо крыши. Пусто, холодно, но тишина живая и страшная.
Трава стоит заколдованная, не шелохнется, гроздь рябины не дрогнет, половица не скрипнет. Тишиной заполнено небо и земля как чашка водой, с горкой, в тот самый последний момент, перед тем как все обрушится и польется через край — ветер, холод, дождь, свет.
Вкус Севера обжигает как водка. И тот, кто его однажды попробует, пьянеет против воли.
Я смотрю в окно, в выцветшей, просоленной рамке-фрамуге бесконечным клином тянутся, разматываясь с земной оси, облака. И вдруг налетает ветер, шумит листва, хлопает на крыше тент и из-под него, обрушивается вниз накопившаяся в складках дождевая вода.
Вода льется прямо в алтарь, на жертвенный столик, в красную лампадку, заполняет ее доверху и неудержимо выплескивается наружу, вода разлетается тысячами брызг по стене, подоконнику, течет по колонне и ручьем по только что настеленному полу.
В полпятого утра, когда все люди спят, счастье как птица возвращается туда, где когда-то было замешано густо-густо. Ложка в сметане.
И хотя я не местный, ни разу не чекуевский, но я словно пытаюсь схватить эту птицу за хвост (в сметане усы утопить) и чувствую вкус на губах.
3. На Шексне
В городе Белозерске, на набережной торчит гнилой зуб. Здание бывшей канализационно-насосной станции (КНС).
Давным-давно, в 60-х, его построили для нужд Беломорканала, но прослужила станция недолго. Круглая, толстостенная, кирпичная «шайба», забитая мусором, стояла до нынешнего лета. Не сказать, чтобы мозолила глаза — местные привыкли к ней настолько, что она собиралась дожить в Белозерске до второго пришествия.
Однако, мы этот зуб взяли и вырвали. Зачем, спрашивается потревожили древнюю заброшку?
Есть граждане в нашем Отечестве, которых хлебом не корми, дай Красоту спасти, ужас снести, порядок навести, а мерзость преврасти во что-нибудь исключительно прекрасное. Белозерску, в этом смысле отчаянно повезло с московской барышней по имени Анор Тукаева.
Она известна тем, что уже второй десяток лет спасает от разрушения Крохинский храм — затопленную почти 70 лет назад в истоке Шексны, церковь Рождества Богородицы.
От церкви осталось несколько стен и колокольня. Все это стоит прямо в воде, и, если бы не Анор давно бы исчезло.
Но сегодня, посреди болота и воды вырос Остров. Земля-сад, культурный центр, музей, природный заказник, волонтерский кампус. А Крохинский храм работает маяком, встречает и провожает корабли, баржи, людей и перелетных птиц.
Впрочем, это отдельная и долгая история. Моя короче.
Анор наскучило быть Государыней Крохинских болот. И она с мужем выкупила у города Белозерска руины КНС. С идеей превратить ее в культурное пространство. Городское кафе, в котором кофий с круассаном объединяется, а совесть — с родной Историей мирится.
Здесь будет Музей Незатопленных Историй Белозерского края. Собрание семейных хроник и документов от жителей Белозерья, чьи родные места ушли под воду.
Нас было человек двадцать, мужчин, женщин, подростков и грудных младенцев. И задача нашей артели от Анор ставилась максимально простая — вынести из КНС мусор — обломки бетона, кирпичей и остатков деревянных перекрытий. С тем, чтобы быстрее приступить к реставрации и строительству второго этажа.
Я думал, что мы отпустим наших женщин гулять по городу, а мужским коллективом в 5-6 человек, часа два, в охотку, потаскаем кирпичи. Не тут-то было.
В трудовой подвиг вписались все, включая матерей с младенцами и одного маститого подмосковного иерея, которому ничего другого не оставалось.
Четыре с лишним часа мы кололи кувалдой бетонные плиты, перетаскивали с места на место арматуру, профиль, автомобильные покрышки, обрезки стропил и возили, возили, возили на тележках кирпичную крошку, которой занесло станцию как сугробом полутораметровой высоты.
Одно дело, мы — мужики. Раз впряглись, то и работать надо было до победного, до талого. Но женщины наши — жены-дочки-матери, городские фифы, столичные штучки — изумляли — их было невозможно остановить. Наравне с мужчинами махали лопатами и грузили тележки, только успевай вывозить.
Мы пытались отбирать лопаты, они таскали кирпичи в руках. Непривычная, монотонная работа. В пыли, на солнцепеке, с остановками лишь дух перевести и воды попить. Под «музыку» скребущей по бетону лопаты, ударов кувалдометра, падающего в кузов камня и скрипящих тележных колес.
Что-то с нами случилось. Непонятно каким образом, но мы словно нырнули в другое время, в другую реальность, в которой такой труд дорого стоил.
Не по расчетам и затратам, а в смысле общего дела, объединяющего начала для людей. Было же такое время в жизни моей страны? Когда общий труд дарил радость и смысл? Мы были едины, мы были вместе.
Ничего не говорили, ничего не обсуждали, голов не поднимали и оказывались близки друг другу как никогда. Каждый хотел дело сделать, и помочь, взять больше, сменить товарища, на себя взвалить его ношу, себя не жалеть, а его сберечь.
Это было удивительное чувство. Сердцу тесно. И накрыло меня — в тот момент я чувствовал, что люблю этих людей. Я постеснялся сказать об этом вслух.
Но бумага все стерпит, вот и пишу.
А еще я мечтал на ходу. Мы на стройке, а на дворе 40-50-е, закончим смену, вымоем руки, сядем за общий стол с белой клеенчатой скатертью, а в эмалированных мисках будут дымится щи, лежать крупно нарезанные ломти белого хлеба, а на блюдцах сало, чеснок, и сметана в стакане.
Потом разойдемся по своим баракам, комнаткам и кубрикам. А ночью пойдем к девчонкам в окна лазить. Для создания крепких и тесных семейных обстоятельств.
За четыре с половиной часа мы смогли полностью очистить бывшую канализационную станцию. Бетонный пол блестел, хоть бал на нем танцуй. Мы и встали внутри по кругу, словно хоровод собрались вести.
И запели то, что никогда не звучало в этих стенах. Гимн слабоумных и отважных строителей будущего. «Воскресение Христово видевше…»
4. На Онеге
До нынешнего лета, во всем Чекуеве жили лишь двое. Два сказочных злых героя — «когда-то» и «было». Два стражника времени, лица стерты, глазницы пусты, из ртов-щелей тащит прелостью болот.
Но эти двое умели заговорить так, что кто их услышит, заболеет и умрет от тоски, горя и болотной лихоманки.
Когда-то в Чекуеве было всё. Дворцы, фонтаны, хрустальные висячие мосты и два электрических солнца для дня и ночи. Ладно-ладно. Я пытаюсь избежать слова «было».
Не того было, что вначале… Слово , а того, что приходит в конце, на смену жизни.
Сто лет назад, на берегу реки Онеги стояло село. И у самой воды, в ряд четыре деревянных резных дворца — три храма и колокольня. Самый ранний 17-го века, колокольня 18-го, самый молодой храм, Сретенский конца 19-го.
Высоченные — дух захватывало — то ли касались неба, то ли северное небо склоняется ближе к людям чем везде. Вокруг больших дворцов, на нескольких улицах сотня дворцов поменьше — рубленные, двухэтажные крестьянские дома. И жили чекуевские как полагается зимами, веснами, рекой, небом и землей, трудом и праздниками.
И полвека назад было — проклятое слово — примерно то же самое.
Хотя большие дворцы опустели. Из центрального города страны пришел указ выселить жильца — Господа Бога. Чекуевские почесали затылки и послушались — Бога выгнали, веру отменили.
Вместо Бога во дворцах поселили почту, дом культуры, школу, радиостанцию, в поповском доме детский сад, а в колокольне булочную-пекарню, которая работала, кстати сказать, круглосуточно и кормила хлебом всю округу.
А потом пекарня сгорела. Вместе с колокольней 18-го века. Потом пришли совсем узкие и жестокие времена. То ли мор, то ли язва. Некому и незачем стало печь хлеб, рожать детей, завозить продукты в магазин, носить почту и крутить фильмы.
Словно кто-то очень хитрый выгнал и отменил сам народ чекуевский. И зажил на их месте, под охраной «был» и «когдат». Казалось, все. Ни жар-птицы, ни Ивана-дурака.
Но этим летом в Чекуево неожиданно пришла по Онеге баржа. И притащила на себе всего лишь два слова — «Общее Дело».
Слова вышли на берег, а с ними гора строительного леса и 50 человечков, явно слабоумных, но отважных. Люди попытались открыть дверь в храме — не смогли. Мусора было два этажа высотой. Делать им здесь было абсолютно нечего.
Они спели «Царю Небесный», сколотили тачанки, расчехлили лопаты и пошло дело. К вечеру, вернулись в Чекуево еще два пропащих слова. Трудись и молись. Те самые, с которых на Руси душа, опомнившись, из самого последнего забвения восстает.
Движение «Общее Дело» родилось двадцать лет назад из одного почти случайного эпизода. В 2006-м году, маленький и старенький, да крепкий и удаленький поморский человек из села Ворзогоры (100 км на север от Чекуево) Александр Порфирьевич Слепинин принялся чинить крышу на колокольне Никольского храма 1636-года постройки.
И надо же такому делу случиться, ехал мимо, как турист, московский священник с матушкой, и на стук топора возьми и зайди в храм.
Разговорились. А вышли оттуда другими людьми. Что-то щелкнуло, перемкнуло, накрыло и закрутилось в другую сторону.
Общее дело начинается с точки соприкосновения, еще до всех собраний, решений и дел. Эти незнакомые и очень разные люди встретились вместе и прикоснулись к чему-то, что их соединило. Вроде бы случайно, вроде бы вдруг, и вроде бы ни к чему не обязывает. А на самом деле: «где двое или трое собраны во Имя Мое…»
С этой встречи и точки на берегу Белого моря началось восстановление деревянных храмов Севера в национальном масштабе.
Сейчас добровольцами «Общего Дела» найдено и обследовано 360 храмов и часовен по всему Русскому Северу. Проведено более 700 экспедиций. Более 200 храмов спасены от полного и окончательного разрушения.
Но с этими людьми лучше не связываться.
Если вас гипонотизирует вид болота в сто квадратных километров, что начинается прямо за последней улицей в селе, если вам кажется, что ветка рябины разгорается красным и малиновым цветом час от часу на ваших глазах, если от бревенчатых стен храма XVII века на вас веет теплом, а в каждом порыве ветра вам чудится дыхание Арктики, если поднявшись на игрушечную, трехсотлетнюю колокольню вы видите перед с собой не просто лес, а Нарнию, в которой все говорят на русском языке, то вы — пропащий человек.
С севера вам живым не вернуться.
Я и не вернулся. Стою в Чекуево, ни жив ни мертв. Вся наша экспедиция еще спит. А я ловлю жар-птицу за хвост.
Вчера был обычный день. Возили и возили тачанки с мусором, сколько-то тонн земли с гнильем и кирпичной крошкой высыпали перед храмом, разобрали и раскопали пол до основания — до фундамента с огромными бревнами на белых валунах.
Спокойствием и нерушимостью веет от них. Все разрушено, а они стоят. И сейчас мне кажется, что и четверик, и алтарь, и вообще все вокруг, включая меня самого, не очень настоящее, а подвешено в воздухе чьей-то невидимой силой.
Под ногами два метра пустоты, над головой небо, в стенах проломы. Пустота кругом, и за что в ней держится моя жизнь?
5. На реках Вавилонских
«Общее Дело» — формула, которую я должен разгадать.
Русский философ Николай Федоров называл преодоление смерти общим делом всех людей. Здесь в Чекуеве что-то подобное происходит на глазах. То, что казалось мертвым, навсегда исчезнувшим, вдруг возвращается и дышит вновь.
А через два часа, смотришь на раскопанное и освобожденное пространство и думаешь — по-другому и быть не могло. Разруха, забвение и смерть это лишь обман, туман. Его ветром сдует. Или лопатой в нашем случае.
Общее дело — мой выход на пределы меня самого. Человеку тесно в рамках, он ищет свободы, и чаще всего ошибается, уходит не в ту степь. А здесь не в одиночку, но вместе с другими, бок-о-бок я сражаюсь за свою Нарнию, участвую в одном за-пре-дельном смысле.
Общее дело — это обретение мечты. Душа всю жизнь ищет любви неподдельной, настоящей, острой и мирной, и мечется без паруса и компаса, страдает, каменеет, отчаивается, и в какой-то момент находит ее в последней точке, точке соприкосновения с Богом.
Бог прикасается к ней непосредственно и душа может произнести наконец: Я Тебя люблю.
Общее дело из самых древних — семья. Когда ты соседу строишь дом, а на улице раскапываешь забитый песком родник. Когда, у уставшей матери в походе берешь ребенка и несешь сквозь лес много километров.
Общее Дело это захлестывающие радость и ужас, когда лавиной, цепью и стеной ты с другими пацанами идешь стенка на стенку. И когда орешь на воду, пугая русалок и жаб.
Общее Дело — это ответ человечества на вопрос как отдельные люди становятся единым целым, не переставая быть отдельными людьми.
Общее Дело — это ответ Бога на просьбу человечества спасти его.
Общее Дело — это Божественная Литургия.
Когда, в Чекуеве, четыре дня спустя после начала экспедиции алтарь и часть четверика будут освобождены и очищены, в них уложат доски, и все пространство станет палубой корабля, идущего по Онеге к Белому галилейскому морю.
(Кто не в курсе, Христос сам был из поморов, кажется с Терского берега).
И он заснет от усталости на корме нашей лодки, а вокруг поднимется буря и мы будем звать, Господи, проснись, или тебе дела нет до того, что мы погибаем?
Господи, Ты видишь мы все разрушили и потеряли, мы ничего не сохранили из того, что было Твоим и Ты дал нам. Мы забыли Твои слова. Мы разорили той дом. Мы предали веру своих святых. Мы добровольно отдали себя в вавилонский плен. Мы похерили свою богоизбранность.
И была ли она? Мы почти вычеркнули себя из жизни. И сейчас не понимаем зачем живем. Скажи нам, Господи, зачем? И спаси нас.
«Двери, двери!» возглашает о. Дмитрий Николаев (командир экспедиции и капитан корабля). В этот момент, на Литургии положено отворять алтарные врата. Но их у нас в Чекуеве нет.
И тогда он распахивает двери из алтаря… на улицу. Такого не бывает. Это против правил. Это не прописано никакими типиконами и Соборами. Но когда-то алтарь был почтой, а у почты крыльцо и уличная дверь.
С Онеги обрушивается свет и ветер. Он гасит все свечи, поднимает вихрь золотой пыли и строительной стружки, он валит цветы под иконами, а сами иконы взлетают по стенам словно птицы.
Мы не замечаем, как за ветром и светом в свой дом тихо входит Господь. Мы никогда Его не увидим. Но узнаем в той тишине, что приходит на смену буре.
