От «Черного квадрата» до мусорника: почему искусство разучилось говорить

История, как известно, любит ходить по кругу: музей в другой стране, экспозиция современного искусства, строгая уборщица. На музейном небольшом подиуме — бумага, мятая, серая, корявая, рядом крошки печенья. Философия бытия, так сказать. Страховая сумма — 10 тысяч евро.

И вот появляется клининговая Немезида. Раз — и бумажные комья летят в помойное ведро. Два — и крошки печенья летят на пол, а потом в совок, в мусорное небытие.

Еще один похожий случай произошел в городе Больцано в 2015 году. Третья уборщица (да, есть тут какой-то сказочный элемент: три уборщицы, именно три — ведь это магическое число), увидев инсталляцию «Где мы будем танцевать сегодня вечером?», состоящую из разбросанных по полу пустых бутылок шампанского, окурков и конфетти, выбросила, разумеется, всё это барахло из помещения. И никакого ответа на вопрос, где мы будем танцевать. Ни-ка-ко-го.

Это было еще в 2011 году: в немецком музее города Дортмунд уборщица уничтожила произведение современного искусства, которое было застраховано на 800 тысяч евро.

Уборщицу по-человечески жаль. В сущности, она всего лишь выполнила свою работу, но по факту влетела в большие неприятности. Уничтоженное произведение называлось «Когда начинает капать с потолка» и представляло собой таз, на дне которого лежали грязные ошметки и был виден осадок от воды, возникающий, когда вдруг начал протекать потолок, а потом это всё высохло.

Неискушенная в постмодернизме уборщица увидела просто грязную посудину и тщательно вытерла ее, тем самым совершив один из самых мощных художественных актов в истории современного искусства.

Фрау уборщица в страховых ведомостях не разбиралась. Она разбиралась в порядке.

Не хочется представлять себе потрясение художника, который на следующий день узнал про этот акт вандализма. Не хочется думать и про скорбь всей художественной индустрии. Но хочется надеяться, что уборщицу не уволили. В конце концов, таз наконец-то выглядел по-человечески.

Истории комические, конечно. Но показательные. Иногда возникает ощущение, что современному искусству больше нечего сказать. Всё превратилось в трюк.

…Когда-то, в начале XX века, подобные практики действительно требовали дерзости и новаторства. Приятно осознавать, что именно русское искусство совершило этот тектонический сдвиг, определило во многом дальнейшую судьбу мировой культуры.

Когда в 1915 году Казимир Малевич представил свой «Черный квадрат», это был не просто манифест супрематизма, а настоящий культурный взрыв. Малевич совершил честное обнуление: он показал, что искусство может уйти в чистую форму, в абсолютный художественный космос.

«Черный квадрат» в какой-то степени стал великой точкой перехода, родоначальником абсолютно новой визуальной эры. Но ирония истории заключается в том, что, открыв эту дверь в бесконечность, человечество постепенно превратило свободу формы в банальный концептуальный тупик, а само искусство — в индустрию не дорогостоящих фокусов. Сейчас эти объекты страхуют на сотни евро, но стоит ли их страховать?

Тем интересней за всем этим наблюдать.

Моя любимая история — про «Девочку с воздушным шаром» знаменитого уличного британского художника Бэнкси. В 2018 году его культовая работа была перенесена на холст и продана на аукционе Sotheby’s за 1,04 млн фунтов стерлингов.

Как только молоток ударил, сообщая, что картина продана, холст поехал вниз, разрезая себя на части с помощью острого шредера, спрятанного в нижнем крае тяжелой золоченной рамы. То есть начал уничтожать сам себя.

Самое любопытное, что шредер заклинило ровно посередине холста — и верхняя часть с красным шариком осталась нетронутой.

Кажется: ужас и вандализм, испорченное произведение искусства. Или же наоборот: воплощенный протест, бунт против коммерциализации творчества.

Но не случилось ни того ни другого. Порезанная картина, переименованная в «Любовь в мусорном баке», спустя три года была продана на том же аукционе уже за 18,58 млн фунтов. То есть подорожала почти в 18 раз.

Всё это приводит нас к довольно меланхолическому диагнозу: живое, настоящее искусство часто стало подменяться эффектным, но одноразовым трюком.

В «Девочке с красным шаром» (кстати, тут только россияне старшего возраста считают еще одну аллюзию, которую Бэнкси, разумеется, не закладывал, а именно известное из Булата Окуджавы, из 70-х годов XX века: «девочка плачет, шарик улетел», хотя у Окуджавы про голубой шарик, а у Бэнкси — красный, но какая нам разница), так вот, в «Девочке с красным шаром» искусство есть, когда девочка и шар нарисованы в подземном переходе у моста Ватерлоо на южном берегу Темзы. А в разрезанном холсте в золоченной раме искусства уже нет, а есть только трюк и спекуляция.

Поэтому и возникает неприятное ощущение, что иногда современному человеку действительно совершенно нечего больше поведать миру, кроме как вывалить на всеобщее обозрение акт разрушения и объявить это откровением.

Но это же неправда. Нашему хрупкому, растерянному внутреннему человеку всё еще есть что сказать. О жизни, о смерти, о войне и мире, о подвиге и предательстве.

Постмодернистические практики настойчиво пытаются убедить человека, что его собственный масштаб ничтожно мал, что частный человек больше ничего не решает. И кто-то в это верит и продолжает низать одно за другим вялые слова: о своих маленьких травмах, о своих инфантильных желаниях. Или показывать это через предметы и крошки в ленивых и полупустых выставочных залах.

Но кроме этих художественных фокусов, в мире по-прежнему есть музыка смысла, и она звучит. Пусть иногда и негромко.

И эта подлинная, негромкая речь обязательно найдет свою форму — чистую, а иногда запутанную, сложную или простую.

Потому что живой человек по-прежнему упрямо продолжает свидетельствовать. Ибо он знает: если и он замолчит, в мире, возможно, не останется вообще ничего настоящего.

А тогда придет жизнь-уборщица и выметет нас как хлам.