Апельсины от ангела: за что Россия благодарна доктору Фёдору Гаазу
В сером предрассветном тумане московских улиц 1840-х годов, когда город ещё едва-едва пробуждался, фигура в старомодном фраке спешила к воротам тюрьмы. Это был Фёдор Петрович Гааз, или, как его звали в народе, «святой доктор». Он нёс в руках корзину с яблоками и апельсинами — редким лакомством для узников, обречённых на сибирскую каторгу. «Хлеб они получат в Сибири, но апельсины? Когда ещё они попробуют апельсины?» — бормотал он позже, раздавая фрукты сквозь решётки.
Один из заключённых, ослабленный болезнью, схватил его руку и прошептал: «Доктор, вы ангел Божий». Гааз лишь улыбнулся: «Нет, брат, я просто человек, который спешит делать добро».
Эта исполненная милосердия сцена кажется вымыслом — но она описана в мемуарах Александра Даниловича Шумахера, младшего современника Гааза. Да, непросто поверить, что в эпоху, когда тюрьмы были адом на земле, один человек решил изменить это, жертвуя и богатством, и здоровьем. Но такой человек, в самом деле, был. Его жизнь — история бескорыстной христианской любви, которая перевернула представления о гуманности в России XIX века.
«Жить для других, не для себя»
Фёдор Петрович Гааз родился 10 (24 по новому стилю) августа 1780 года под именем Фридрих Йозеф Хаас в маленьком немецком городке Бад-Мюнстерайфель. Сын аптекаря, он вырос в католической семье из десяти детей, где медицина была семейным делом — дед получил известность как один из лучших хирургов в Кёльне.
Юный Фридрих начал образование в том же Кёльне, в старейшей местной школе Dreikönigsgymnasium — «Гимназии трёх королей».
В 1800 году он поступил в Йенский университет, где его учителями были выдающиеся умы того времени: мыслитель Фридрих Шеллинг, хирург и офтальмолог Карл Густав Гимли и богослов и историк Иоганн Гердер. Это определило два главных интереса молодого Фридриха Хааса — философия и медицина.
Он продолжил обучение в другом, не менее знаменитом университете — в Гёттингене, у выдающегося естествоиспытателя и анатома Иоганна Фридриха Блюменбаха, и в Вене, где обучался офтальмологии.
В 1805 году, когда в немецких землях вспыхнула эпидемия тифа, Гааз решил, что «сухой теории» с него хватит. Он заочно защитил докторскую диссертацию и дал клятву Гиппократа.
Фридрих вдохновился идеями известного в то время врача и педагога Христофа Вильгельма Гуфеланда:
«Жить для других, а не для себя — истинное призвание врача».
Доктор Гуфеланд был знаменит тем, что лечил замечательных людей — тех, кто вошёл в учебники истории и литературы: поэтов Иоганна Гёте и Фридриха Шиллера, того же историка Гердера (автора фразы «народы — это мысли Бога»). Был лейб-медиком прусского короля Фридриха Вильгельма III, одного из победителей Наполеона.
Доктор Гааз всю жизнь лечил тех, кто не только не попал в учебники, но и о ком предпочли забыть родные. Но это было потом — а в начале карьеры он с таким образованием вполне мог пойти по пути врача для избранных.
Из княжеского дворца — в полевой лазарет
В Россию Фридрих Йозеф Хаас попал почти случайно. В 1806 году, когда доктор практиковал в Вене, туда прибыл князь Николай Репнин-Волконский.
Потомственный русский офицер, он геройски проявил себя в неудачной для нашей армии битве под Аустерлицем 2 декабря 1805-го. Был тяжело ранен, попал во французский плен (где его мужество отметил сам Бонапарт), а теперь, отпущенный на свободу, должен был вернуться на родину. Но последствия ранений давали о себе знать — князь начал терять зрение.
Тогда-то герою Аустерлица и порекомендовали молодого офтальмолога Хааса. Лечение дало потрясающий результат — Репнин не только не ослеп, но и продолжил блестящую карьеру.
Он проявил себя в Отечественной войне и битве народов под Лейпцигом, брал Берлин, участвовал в определении судеб Европы на Венском конгрессе, а по возвращении из Европы был назначен генерал-губернатором Малороссии.
Но это вопрос будущего, а пока князь попросил приехать в Россию доктора Хааса — княгиня Варвара Алексеевна, урождённая Разумовская, тоже жаловалась на глаза. Врачи определили трахому — серьёзное по меркам медицины того времени инфекционное воспаление — и не могли справиться. Но справился доктор Гааз — и остался в московском доме Репниных-Волконских в качестве домашнего лекаря.
Он остался в Москве, быстро завоевав репутацию едва ли не мага и волшебника от медицины.
Гааз «пользовал» высший свет. Среди его пациентов были: первый министр полиции Российской империи Александр Балашов, князья Голицыны, гофмаршал и одновременно выдающийся ботаник Борис Фитингоф, сенатор и поэт-баснописец Иван Дмитриев (именно с подачи этого друга Державина в Царскосельский лицей поступил Александр Пушкин).
Но уже тогда проявилось два качества, отличавших Фёдора Петровича Гааза всю жизнь.
Во-первых, он, будучи выдающимся офтальмологом, никогда не довольствовался положением специалиста узкого профиля.
Например, 1809-м он поехал на Кавказ, задержался там на год — и в итоге стал отцом-основателем российских климатотерапии и бальнеологии.
Во всяком случае, известные источники в Ессентуках и Железноводске открыл именно он, а период развития отечественных курортов сейчас принято называть гаазовским.
Во-вторых, уже тогда проявилось его стремление послужить всем, а не тем, кто был готов щедро оплатить консультации и лекарства.
В 1807 году Фёдор Петрович Гааз, врач Репниных-Волконских, стал терапевтом в Павловской, Старо-Екатерининской и Преображенской больницах, где служил до «грозы двенадцатого года».
Во время Отечественной войны Гааз стал военным врачом — работал хирургом в действующей армии, а позже боролся с эпидемиями: тифом в 1825-м, трахомой в 1826-м, холерой в 1830–1831 и 1847–1848 годах.
Он основал первую больницу скорой помощи — Полицейскую (позже Александровскую) в 1828 году, где лечил нищих и бездомных, пристраивая их на работу. За 17 лет через больницу прошли 30 тысяч пациентов, и 21 тысяча выздоровела.
Гааз говорил, что к каждому больному, даже «из простых», нужен личный подход: «Каждую болезнь нужно лечить по-разному, даже теми же лекарствами». По сути революционное решение для того времени.
Он критиковал чрезмерное использование медикаментов, полагаясь на силы природы и профилактику, вводя практику сбора анамнеза, сравнивая её с исповедью: «Вспоминая все события жизни, пациент даёт врачу возможность точно определить его состояние».
Вклад Фёдора Петровича в науку оказался высоко оценён. Награды следовали одна за другой: орден Святого Владимира IV степени в 1806-м, надворный советник в 1811-м, коллежский советник в 1826-м, статский советник и кавалер Святой Анны II степени. Он стал членом Физико-медицинского общества и Общества испытателей природы, преподавал в Медико-хирургической академии.
Полсотни вёрст в кандалах
Однако истинное призвание Гааза раскрылось в 1828 году, когда он вошёл в Попечительский комитет о тюрьмах под председательством князя Дмитрия Голицына и митрополита Филарета (Дроздова). Здесь его стремление приносить пользу людям раскрылось в полной мере.
Тюрьмы того времени были местом ужасным: переполненные камеры, где мужчины, женщины и дети, лишённые медицинской помощи, сидели вместе. На ногах — тяжёлые кандалы, вызывавшие гангрену.
Гааз, став главным врачом московских тюрем, начал реформы, которые его современникам казались радикальными.
Он освободил от кандалов стариков и больных, ввёл облегчённые кандалы (с кожаной или холстовой подкладкой, получившие название «гаазовские»). Врач лично испытывал кандалы, пройдя в них 50 вёрст — 54 километра по кабинету. Такой была дистанция этапа ссылки.
Гааз отменил железный прут для сковывания ссыльных в 1829 году, запретил брить головы осуждённым за нетяжкие преступления в 1846-м.
Он утеплил бараки, ввёл нары с матрасами и подушками из бактерицидных водорослей.
Сортировал узников по полу, возрасту и преступлениям. Отменил одиночное содержание, ограничив его неделей. Разделил рецидивистов и новичков, ввёл еженедельные прогулки и мастерские.
Лечить преступление, как болезнь
В 1832 году он открыл тюремную больницу на 120 коек на Воробьёвых горах с трёхразовым питанием, в 1836-м — школу для детей заключённых, приют и дешёвые квартиры для жён.
Он раздавал еду, в том числе фрукты, с необходимыми витаминами.
Отдельного внимания заслуживают калачи, которые Гааз заказывал у лучшего московского булочника Ивана Филиппова, и которые выдавались узникам перед выходом на этап. Это были особые, «гаазовские» калачи, испечённые по рецепту, который Филиппову передал доктор.
Муку для них просеивали через мелкое сито, выпекали на соломе. Калачи не черствели в течение шести недель, так что до четверти долгого пути по этапу заключённые могли есть эти дары Фёдора Петровича.
От Гааза узникам передавали: фрукты, лекарства, деньги, бельё, очки.
Доктор обучал заключённых чтению, и одновременно составлял инструкцию для тюремных врачей: заботиться о заключённых нужно также, как обо всех людях.
В 1831 году Гааз добился введения «Общей тюремной инструкции»: устанавливалось круглосуточное медицинское освидетельствование; вводилась дифференциация по заболеваниям, прописывались нормы белья, медикаментов и пищи; появлялись акушерки в женских отделениях.
За 15 лет он освободил 74 узника, воссоединил 200 детей с семьями, написав 317 ходатайств, подал 142 прошения о смягчении наказания. Гааз лично участвовал в каждой партии этапа с 1829 года, осматривая заключённых и раздавая им яблоки, пряники, орехи, апельсины.
Этот странный, едва ли не скандальный подход к изгоям общества Гааз объяснял тем, что считает человеческую природу изначально доброй, ведь человек создан по образу и подобию Бога. А преступление, искажающее личность человека, — «это не что иное, как несчастие, болезнь, которую можно вылечить только посредством человечности и человеческого отношения».
«Изобилие в добре вредно?»
Однако его борьба за исправление тюремной системы не была лёгкой. Он встретил настороженное отношение со стороны многих влиятельных людей, и отнюдь не из «светской черни».
Так, генерал Пётр Капцевич, герой Бородина и Лейпцига, по многим отзывам — честный служака, в 1838-м обвинял Гааза в «излишней филантропии, которая вредит, возбуждая ропот».
Ещё один «отец солдатам», барон Карл Стааль, не щадивший себя на поле боя под Пултуском и Прейсиш-Эйлау, а при Николае I комендант Кремля, отмечал «полное самоотречение господина Гааза», предостерегал, что «изобилие вредно даже в добре».
Сам митрополит Филарет (Дроздов), который в целом поддерживал преобразования, начатые Гаазом, спорил с ним.
А ведь речь идёт о выдающемся мыслителе, собеседнике Пушкина и одновременно человеке, глубоко верующем, впоследствии причисленным к лику святителей.
Юрист и общественный деятель Александр Кони, посвятивший Гаазу изданную в 1897 году книгу, приводит сохранившийся в воспоминаниях современников разговор доктора с митрополитом Филаретом.
После смерти «святого доктора» Филарет позволит совершить православную панихиду по Гаазу, несмотря на то что он был католиком.
«От будочника убежишь, от Бога — нет»
Атеист и материалист Александр Герцен, вспоминая Гааза в своих «Былом и думах», назвал Гааза «преоригинальным чудаком» — но не с презрением, а с удивлением и восхищением.
Он приводит следующий анекдот (не шутку, а биографический эпизод).
Гааз жил при больнице для простолюдинов. Один из пациентов зашел к доктору на квартиру, Гааз его осмотрел и удалился в кабинет — выписать рецепт — а когда вернулся, простыл след и больного, и серебряных ложек, лежавших на столе. Вор далеко не ушёл, его поймали больничные сторожа и вернули к Гаазу — засвидетельствовать кражу до прихода полицейских.
Далее произошло следующее:
«Фриц так равнодушен к деньгам»
При этом внешне доктор Гааз не походил ни на святого подвижника, ни на Христа ради юродивого. Граф Михаил Бутурлин отмечал: «Роста низкого, толстенький… во фраке, коротких штанах до колен, шёлковых чулках». За всю жизнь он так и не избавился от забавного немецкого акцента: говорил, что осуждённым надо время от времени давать «апфельзины» и «конфекты».
Несколько комичная внешность Гааза гармонично сочеталась с его аскетизмом и отсутствием какой-либо тяги к роскоши. Отказ от богатства — ключевая тема его жизни. После банкротства в 1831 году (имение Тишкино в 2000 десятин с фабрикой было продано в 1839-м из-за пренебрежения делами и трат на благотворительность) Гааз жил скромно.
Он отказывался от жалованья, доходившего по тем временам до баснословной 1 тысячи рублей (если перевести серебряные рубли в современные банкноты, то это 1,5 млн), жертвовал деньги на еду для узников. Например, в 1847–1848 годах он передал 11 тысяч рублей, что примерно эквивалентно 16,5 млн рублей.
Его сестра Вильгельмина писала: «Фриц так равнодушен к деньгам… Ему просто обременительно иметь деньги».
Пренебрежение богатством и забота о людях закрепили за ним в народе славу святого. Ссыльные в одном из самых суровых узилищ Сибири, Нерчинском остроге, спрашивали новоприбывших с Большой земли: как там Фёдор Петрович, заступник? Рассказывают, что именно в честь Фёдора Гааза, не крещёного в православной вере, заключённые установили на видном месте икону Феодора Тирона.
И неспроста: считается, что это тот святой, который заступается за тех, кто, как говорят сейчас, «находится в трудных жизненных обстоятельствах». И ему же, воину Феодору, молятся солдаты перед сражением.
«Спокойствие, несокрушимое страданиями смерти»
Гааз умер 16 (28) августа 1853 года от карбункулов и лихорадки. Смерть его была тихой.
Философ-славянофил Иван Киреевский, который всю жизнь писал о превосходстве славянской культуры над германской, но преклонялся перед немцем Гаазом, оставил воспоминания о последних минутах жизни доктора:
«Умирает. Виду нет, дыхания малейшего… Спокойствие душевное, несокрушимое даже страданиями смерти».
На похороны доктора Гааза, формально «всего лишь» главного врача московских тюрем, пришло 20 тысяч человек. Большинство из них были людьми законопослушными.
Фёдор Петрович Гааз погребён на Введенском (Немецком) кладбище. На его памятнике нанесена эпитафия — цитата из Луки 12:37 на латыни.
В православном синодальном переводе она звучит так:
«Блаженны рабы те, которых господин, придя, найдёт бодрствующими; истинно говорю вам, он препояшется и посадит их, и, подходя, станет служить
Слава Гааза надолго пережила его. Фёдор Достоевский ссылался на него в «Записках из Мёртвого дома», «Идиоте» и «Братьях Карамазовых».
Даже «буревестник революции» Максим Горький считал, что «о Гаазе нужно читать всюду… это святой, более святой, чем Феодосий Черниговский».
Феодосий Черниговский, при котором в XVII веке произошло воссоединение Киевской митрополии с Русской церковью, был прославлен в лике святых за христианское милосердие и любовь ко всем, кто к нему обращался за помощью.
Судить о том, кто «более свят» — он или доктор Гааз — конечно, не нам.
Но уже в наше время, в 2018 году, Фридрих Йозеф Хаас был причислен к лику блаженных Католической церкви. В России и за рубежом ему стоят памятники, в честь него названы улицы, учреждены награды.
Вспомним и мы о человеке, который своей жизнью доказал, что человек по природе добр, и изменить мир — возможно.