«Невообразимо глубокий шок»: зачем Хрущёв разоблачил культ личности Сталина
Утро 25 февраля 1956 года, последний день работы XX съезда КПСС. В одном из залов Большого Кремлёвского дворца собралось 1300 с лишним делегатов, представляющих 7-миллионную правящую и единственную партию Советского Союза. Все ожидали закрытого доклада первого секретаря Никиты Хрущёва. И он не обманул ожиданий.
Собственно, доклад «О культе личности Сталина и его последствиях» и превратил отчётно-выборное мероприятие в историческое событие, предопределившее все оставшиеся 35 лет существования Советского Союза.
«В зале стояла глубокая тишина. Не слышно было ни скрипа кресел, ни кашля, ни шёпота. Никто не смотрел друг на друга — то ли от неожиданности случившегося, то ли от смятения и страха. Шок был невообразимо глубоким». Так вспоминал свои впечатления от четырёхчасовой речи Хрущёва «архитектор перестройки» Александр Яковлев, в 1956 году — «простой» инструктор ЦК КПСС.
«Физическое уничтожение руководящих работников»
Первый секретарь начал своё выступление с того, что никакой сенсации здесь и нет: уже после смерти Сталина в 1953-м ЦК «стал строго и последовательно проводить курс на разъяснение недопустимости чуждого духу марксизма-ленинизма возвеличивания одной личности, превращения ее в какого-то сверхчеловека».
Это отчасти удивило делегатов. Да, власть сменилась, но тело «вождя народов» лежало в мавзолее Ленина — Сталина. Карта страны пестрела от топонимов в честь покойного генсека — Сталинград, Сталинабад (ныне Душанбе), Сталино (Донецк), Сталинири (Гори, малая родина генералиссимуса). Да и неофициальным гимном КПСС по-прежнему оставалась песня, прославлявшая «партию Ленина, партию Сталина, мудрую партию большевиков».
Но не после смерти «хозяина», а именно сейчас — 25 февраля 1956 года — генеральная линия «мудрой партии» разворачивалась на 180 градусов.
После пассажа о сверхчеловеке Хрущёв кратко отдал должное заслугам предшественника: «Общеизвестна роль Сталина в подготовке и проведении социалистической революции, в гражданской войне, в борьбе за построение социализма в нашей стране». О роли Сталина в Великой Отечественной сказано не было — что также прошло незамеченным делегатами.
А дальше Хрущёв начал взрывать информационные бомбы. Он называл цифры репрессированных верных ленинцев, «которые вынесли на своих плечах гражданскую войну, первые, самые трудные годы индустриализации и коллективизации».
Крестьян — жертв коллективизации, беспартийных интеллигентов, рабочих, военных и священников, убитых в годы большого террора, Хрущёв, впрочем, не упомянул.
Он приводил факты фальсификации расстрельных дел и говорил о механизме их фабрикации. Вёл речь о «массовом выселении со своих родных мест целых народов» и отдельно прошёлся по «делу врачей» и другим процессам 1946–1953 годов.
Но главной пострадавшей социальной группой, по Хрущёву, оказывались не рядовые граждане, а партийные работники — верные ленинцы, творцы революции и беспощадного (но — подчёркивал докладчик — вынужденного) красного террора. При Сталине «тот, кто… пытался доказать правоту своих собственных взглядов, был обречен на удаление из числа руководящих работников, на последующее… уничтожение».
Руководящие работники, сидевшие в зале, могли примерить такую судьбу на себя — и им было явно не по себе. «Не было тогда в зале ни одного человека, которого этот доклад не потряс», — вспоминал Николай Байбаков, тогда сотрудник Совмина СССР, а с брежневских лет и вплоть до начала перестройки председатель союзного Госплана.
Потрясение было понятным. Тех, кого партия заклеймила «врагами народа», та же партия сейчас провозглашала невинно пострадавшими.
Троцкий, впрочем, остался фигурой умолчания — но даже для недавних «архипредателей» Каменева и Зиновьева у Хрущёва нашлись слова одобрения. И всё со ссылкой на почти божественный авторитет — Ленина. Ведь именно великий Ильич — и это особо подчёркивал Хрущёв — считал Сталина грубияном, не годящимся для роли генерального секретаря.
Во время чтения царила гробовая тишина, потом начались шепотки, и, как свидетельствуют очевидцы, звучали и гневные крики, и одобрительные аплодисменты.
Впрочем, «когда Хрущёв оторвался от текста и, в запале жестикулируя, произнёс: «А он, Сталин, руководил фронтами по глобусу», все молчали, даже военачальники», — вспоминал делегат от ленинградской парторганизации Василий Исаев. Хотя, отмечал он, генералы и маршалы явно могли бы возразить.
Когда в финале речи Никита Сергеевич призвал провести «национализацию» названий городов, заводов, фабрик, колхозов и совхозов — проще говоря, десталинизировать карту страны, — стенографы поставили ремарку: «Смех, аплодисменты. Возгласы: «Правильно!».
В мемуарах очевидцев никакой смех не упоминается. «Мы спускались с балкона и в лицо друг другу не смотрели, то ли от чувства неожиданности, то ли от стыда или шока», свидетельствовал Александр Яковлев.
Никаких прений после доклада Хрущёва не предполагалось. Доклад был разослан для ознакомления в местные парторганизации (но не для беспартийных и тем более не для внешнего мира). Киносъемка и телесъемка не велись, публикаций «не для своих» не последовало. 55 представителей мировых компартий, прибывших на XX съезд, на это итоговое заседание не пустили.
«Нельзя так третировать!»
Но зарубежные товарищи, находившиеся в Москве, не могли не узнать о произошедшем идеологическом повороте. Лидер компартии Испании Долорес Ибаррури похвалила русских коммунистов за честность. А вот глава делегации КНР на XX съезде, будущий куратор китайской — сугубо экономической — перестройки 1980-х Дэн Сяопин возмутился:
«Доклад сумбурен и нелогичен. Сталин — международная фигура. Относиться к нему таким образом — безобразие! Нельзя так третировать революционного вождя Сталина».
Последствия хрущёвского доклада для соцлагеря были «тектоническими»: от восстания в Венгрии и менее известных массовых протестов в Польше осенью 1956-го до резкого разрастания раскола с маоистским Китаем, который к 1960-му дошёл до фазы острой конфронтации.
Когда в конце 1970-х Дэн Сяопин и его группа начали ревизию и демонтаж наследия покойного Мао Цзэдуна, они учли советский урок, отказавшись — ради стабильности режима — от развенчания культа личности. За «великим кормчим» признали «70% великих достижений при 30% ошибок». К Дэну — соратнику Мао, пусть и пострадавшему в годы культурной революции, — у товарищей по КПК вопросов не возникло.
А вот Хрущёва — который с 1930-х до начала 1950-х делал партийную и государственную карьеру, не отклоняясь от генеральной линии Сталина (Никита Сергеевич проделал путь от главы киевского обкома до секретаря ЦК ВКП (б) / КПСС), — за глаза обвиняли в лицемерии и едва ли не предательстве.
Для верхушки партии не была секретом и роль Никиты Сергеевича в осуждённых им же репрессиях невиновных коммунистов. В 1936–1937 годах первый секретарь московского горкома ВКП (б) Хрущёв держал на контроле работу столичного управления НКВД (за это время было репрессировано 50 тыс. человек) и требовал от подчинённых активнее и беспощаднее выявлять врагов народа.
А в 1938-м он же, как первый секретарь ЦК КП (б) Украины, «лично давал согласие на аресты значительного числа партийных и советских работников», а также настаивал, что темп борьбы снижаться не должен. Об этом советское общество узнало во время очередного партийного саморазоблачения, уже при Михаиле Горбачёве, — из записки, обнародованной в 1988 году комиссией Политбюро ЦК КПСС.
То, что разрушитель культа личности сам входил в ближний круг этой личности, было секретом Полишинеля. Но почему же Хрущёв решил атаковать своего покойного предшественника, явно понимая, что грозит потрясениями в партии, стране и соцлагере?
Вряд ли дело было лишь в желании восстановить справедливость и «вернуться к ленинским нормам».
Найти «крайних»
Есть свидетельства, что о необходимости провести что-то вроде осуждения «перегибов», вел речь и сам Сталин в последние годы жизни. Так, по утверждению сына Андрея Жданова — Юрия, в январе 1947-го на закрытой встрече в кремлёвской квартире с членами Политбюро «великий вождь» заявил: «Война показала, что в стране не было столько внутренних врагов, как нам докладывали и как мы считали. Многие пострадали напрасно. Народ должен был бы нас за это прогнать. Коленом под зад. Надо покаяться».
Из слов Юрия Жданова следует, что назначение ответственных за репрессии 1930–50-х Сталин оставлял за собой.
В таком случае это назначение было задумано им в начале 1950-х как операция по чистке тогдашнего окружения, в которое входили маршал Лаврентий Берия, глава Совмина СССР Георгий Маленков и — Никита Хрущёв.
После смерти «отца народов» 5 марта 1953 года в похожей логике — осудить ошибки прошлого (представив их как чужие ошибки) ради единоличной власти — пытался действовать Маленков. Советский «премьер-министр» стремился сосредоточить руководство в своих руках. Известно, что уже в июле 1953-го «претендент на престол» вёл речь о необходимости «прекратить политику культа личности и перейти к коллективному руководству страной».
Правда, Маленков сделал это заявление в узком кругу Политбюро, не вынося на трибуну всесоюзного съезда.
Хрущёв, который к 1955 году ликвидировал Берию и оттеснил от власти Маленкова, действовал в том же ключе. Переход из статуса первого среди равных к обладанию полнотой власти требовал удаления с политического поля других фигур. А лучшим вариантом было бы обвинение в отступлении от святого — от ленинских норм.
Игра на упреждение
«Коллеги» по сталинскому окружению — Вячеслав Молотов, Климент Ворошилов, Николай Булганин, Лазарь Каганович, тот же Маленков — оставались в игре. И оставались угрозой.
Тенденцию уловил выбравший сторону Хрущёва политический долгожитель Анастас Микоян (он пришел в высшую политику при Ленине и ушел при Брежневе, народ шутил о нем: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича»).
Неожиданно для всех Микоян выступил с жесткой критикой идеологического детища Сталина, учебника «Краткий курс ВКП (б)», и работы «Экономические проблемы социализма в СССР». По воспоминаниям, выступления Микояна сопровождали «шум и недовольство» (в том числе у зарубежных товарищей), но нужная линия продавливалась.
Последняя схватка Хрущёва с другими представителями старой гвардии произошла через год после XX съезда, в 1957-м, когда фигуры, объявленные «антипартийной группой», убрали с доски.
Но сенсационный закрытый доклад на XX съезде был решающим ходом в игре Хрущёва. С 31 декабря 1955 года работала команда экспертов во главе с академиком и секретарём ЦК Петром Поспеловым. В комиссию входили высшие партийные деятели, представители КГБ и прокуратуры. Целью ставились ответы на вопросы «о том, каким образом оказались возможными массовые репрессии».
За неделю до начала съезда папки были представлены на засекреченном заседании Президиума ЦК КПСС. Документы вызвали бурные споры, скандалы среди членов Президиума. Они пестрили словами «нарушение законности», «произвол прокуратуры». Логические цепочки причин гибели свыше 600 тысяч активных коммунистов вели к Сталину и его соратникам — но не к Хрущёву.
И наконец — нужную первому секретарю версию «покаяния» представили партийной массе на съезде.
Первый, но не последний удар по системе
В конечном счете доклад послужил Хрущеву оружием для решения своих властных интересов: сброса с политического Олимпа видных сталинистов и укрепления личной власти.
В тактическом плане Хрущёв вполне добился своих целей. Но выпестованные им молодые управленцы: зампред Совмина Александр Шелепин, глава КГБ Владимир Семичастный, член Политбюро Николай Подгорный — и секретарь ЦК Леонид Брежнев — в октябре 1964 года скинули своего покровителя.
Коллективное руководство (в котором Леонид Ильич быстро оттеснил других «заговорщиков»), по сути, свернуло десталинизацию. И уже новый генеральный секретарь Брежнев в борьбе с хрущевским «волюнтаризмом» стал утверждать свою власть, взяв на вооружение несколько эффектных методов из арсенала Сталина.
Расстрелы были заменены высылкой за рубеж и насильственным лечением в психиатрических клиниках. Вместо политических статей против провинившейся элиты применялись неофициальные ссылки на периферию с ухудшением бытовых условий и т.п.
Как «лайт-версия» культа личности выглядели масштабные празднования юбилеев Брежнева, всенародное изучение его литературных трудов и бесчисленные награждения. В том числе орденом «Победа», полагавшимся полководцам Великой Отечественной, к которым полковник-политработник Брежнев всё же не относился.
Но пережившая несколько «стресс-тестов» пропагандистская машина уже не работала с прежней эффективностью. Преемственность власти и государственной «мифологии» была нарушена ещё при Хрущёве. Развёрнутая Горбачёвым кампания жёсткой критики брежневского застоя уже была вполне предсказуемой. Но очередной трансформации в 1980-х советская система, переживавшая системные кризисы, уже не перенесла.
