Приключения рядового Петра Бибихина в тылу, на фронте и много ещё где, ч. 2

— Докладываю голосом, — сказал Петр Бибихин, обращаясь к псу по кличке Стеклянный. — Что-то адски жизненное в армии есть.

Стеклянный положил мохнатую морду на передние лапы и посмотрел на солдата. «Я вся внимание», говорила хитрая морда с печальными глазами.

В брюхе у него подвывало от голода. Но терпение — вторая натура.

— Я помню тоску первых дней, — продолжал Петр Бибихин. — Как привезли ночью в учебку, дали поспать два часа, а в шесть утра разбудили и велели строиться. Всё чужое, всё к тебе щетиной вверх, все острые углы твои, а ты сам не свой.

Щенка оторвали от мамки, кроватки, пельмешек, игрушек — всего родного, привычного, интересного и дорогого. Но как-то же надо жить, и не просто смурять, зубами скрипеть или выть на луну.

— А я вот не помню себя щенком, — подумал Стеклянный. — И спросить не у кого… Но до чего же люди любят возвеличивать свои страдания. Кого не послушай, везде край и ужас, герои и одиночество. Они не понимают, как смешно они выглядят на фоне настоящих жизненных передряг. Взять хотя бы меня…

— Ты меня слушаешь, собакен? — прервал Бибихин неуместные собачьи размышления. — Я тебе очень личные вещи рассказываю. Морду не отворачивай, сбил меня с мысли…

— Видно, мысль была так себе, — съязвил Стеклянный. — Вот чего эти кожаные мешки не терпят, так это невнимания к своей драгоценной мешочной персоне. Ладно, слушаю.

И он завилял хвостом, словно подметал крышу от сора.

— Жратва была убийственно плохая, — продолжал Бибихин. — Надо ли об этом вспоминать?

— Ну, вспомни, пожалуйста, — попросил пес. — Может, воспоминание наведет тебя на правильное размышление о необходимости подкрепиться. Самому и верному слушателю за компанию.

— Нет, — сказал Бибихин и поморщился. — Вспоминать про склизкий рис или якобы мясную котлетку? Но ведь жрал же всё подряд! Особенно хлеб с маслом и сахаром.

Стеклянный непроизвольно нервно и сладко зевнул.

— Первые два месяца, поверишь, мы практически ничем не занимались. Плац мели, потом от снега зачищали. Учебка, называется. За едой охотились, кто не курил — начали, кто курил — пожалели об этом. В чипок за печеньками сходить — награда и счастье.

Но моя история не в этом. Приключения начались почти сразу. Первые четыре дня отмаршировал, а на утро чую — поплохело, температура. Спрашиваю у пацанов, куда идти, а они мне: даже не думай! «Каличем» станешь, в изолятор попадешь, считай, пропал. Те, кто болеет, — чмошники и за людей не считаются. Нифигасе!

Не хотелось в чмошники. Не пошел, терплю, а все хуже и хуже. И, как назло, в тот вечер пропала электронная курительная трубка старшего лейтенанта Зейтулина. Кто-то спер.

И вся рота на построение, и все отжимаются до тех пор, пока не найдется вор. Очень быстро нашелся, однако. Правда, не вор, а жертва убеждения. Старые срочники «убедили» одного пацана отдать свою трубу Зейтулину, чтобы замять дело. Но мне, пока отжимался, совсем хреново стало.

Температура за 38 далеко. Ночью проснулся — простыня и одеяло в воде от моего же пота. Потом мне объяснят, что эти моря разливанные — симптомы пневмонии. Тут уже «калич» не «калич», а здоровье важнее. И попал я в изолятор. Этакий предбанник ада.

Там все полудохлые, ты в их числе, 12 дней лежишь, жаропонижающее не помогает, башка раскалывается, и только одно тебя утешает…

Рядовой Бибихин замолк и многозначительно почесал за ухом. Взгляд у него затуманился и сделался мечтательным.

Стеклянный насторожился. От этих молодых балаболов в военной форме чего угодно можно ожидать — лишь бы ты не начал из пулемета по звездам палить.

От выстрелов у пса неизменно болела голова. Вообще если бы на земле существовала Движение Собак за Мир, Стеклянный вступил бы в ряды не задумываясь. Несмотря на свое сомнительное дворовое происхождение, драк он не любил и сторонился. Конфликтов избегал, на людей отродясь не лаял.

Но пуще всего пес боялся взрывов петард и фейерверков, которые несколько раз в год массово запускались в поселке безответственными идиотами. От разрывов у собаки начинались панические атаки и понос.

«Идейный пацифист», — думал про себя Стеклянный.

— Это мое личное открытие, — продолжал тем временем солдат Петр Бибихин. — Слово. Выходя из казармы, я сунул под бушлат книжку Мильтона. И, загибаясь в изоляторе, ничего же не помогало, я ее читал сквозь головную боль, сквозь кашель и ярко-желтые сопли.

Читал как воду пил, живую и мертвую. Никогда на меня литература так не действовала. Наверное, от физической слабости и душевной сумятицы. Но некоторые строчки и рифмы читались с таким кайфом, словно я их в руках держал и ими же как мечом отмахивался от нечисти.

А потом к нам еще один пацан попал из новеньких. На гражданке он репетиторством занимался… английским языком. И вот уж мы с ним наболтались. А с тобой, морда в репьях, на английском-то не поговоришь!

Бибихин неожиданно рассмеялся.

«Хамство и свинство, — подумал пес, но виду не подал, что оскорблен, и добавил про себя. — Заметьте, я на вашем человеческом понимаю. А вы в собачьем ни «бе», ни «ме», шовинисты гладкошерстные».

— Ты только представь, о чем книга! — взволнованно продолжал Петр Бибихин. — Люцифер схлестнулся с Богом, и тот надавал ему по щам. И не только ему, но и всем его прихвостням. И вот они валяются в геенне огненной покоцанные, порубленные, но не мёртвые, потому что они бессмертные.

Лежат и обсуждают. Что будем делать, пацаны? Надо что-то менять. Одни говорят, мол, надо свергнуть Бога. Другие отвечают: «Мы пытались, только что, все по щам получили».

Другой план: «Что, если мы просто здесь останемся?» «Нет, это слишком грустно». Не пойдёт. И тут самый умный, не помню, кто это говорит: «Там Бог сделал людей. И он им передаёт мир в управление. Может быть, мы как-то через людей попробуем на Бога выйти, то есть людей под себя подомнём, чтобы уже вместе с ними, в общем, ну, Бога завалить. Хороший план! Работаем!»

И вот в конце монолога Существа, которое эту информацию предоставило, есть такая фраза, которая мне прямо очень понравилась.

Бибихин снова вскочил с места — автомат, кстати, стоял в углу, прислонившись к горке пустых патронных ящиков, — поставил одну ногу на парапет и произнес:

«No matter war if I be still the same. Awake arise or be forever falling».

— Друг Стеклянный, если бы ты только мог услышать своими собачьими ушами, как это красиво! Это же, как Пушкин, да! No matter war if I be still the same.

Перевожу тебе: «Какая разница, где быть, если я всё равно буду оставаться собой». Да, типа, проснись, восстань или вечно падай. И я болею, лежу и думаю: «Ё-моё, это же тебе, то есть мне, сказано. Ты сейчас в плохом месте, своеобразная геенна, пребываешь в упадке физическом. Да-да-да-да-да. Покоцанный сильно. И тебе надо прорваться куда-то там к Богу. Проснись, восстань. Или вечно падай».

«Мотивационная речь, ничего не скажешь! — подумал Стеклянный. — В изоляторе тоже плохо кормили или как?»

И пес вдруг, не открывая пасти, заскулил. Возможно, впервые, выражая вслух свою усталость и раздражение на горькую, голодную судьбу.

Но солдат-срочник Петр Бибихин, конечно, вопроса не расслышал. И скулежа тоже. Он парил в высоких эмпиреях. Он пересказывал поэму Джона Мильтона «Потерянный рай», а старооскольская степь ему безмолвно внимала.

— Короче, отправился этот Вельзевул на разведку из преисподней в рай. Обманул сторожа на адском выходе, обманул даже ангела, который Землю охранял. Тогда же планета наша была как девственница, лжи не знала и была очень доверчива ко всему. И вот он прокрался в рай, переобулся змеей и увидел Еву.

И, как назло, в этот день она слегка с Адамом повздорила.

Обычно они вместе гуляли, а тут ей вздумалось в одиночестве пройтись. И она такая Адаму: одна пойду гулять, отстань, или ты меня не любишь? И гад ползучий понял, что через нее-то и надо действовать. С дерева спускается и давай прикалываться, к ней клинья подбивать.

Ты такая красивая, сил моих нету. А Адам твой, сама видишь, страшненький на самом деле. На твоем-то фоне. Ты достойна большего. Ты достойна самого Бога. Ты можешь быть женой самого Бога! Есть только одно препятствие. «Какое?» — спрашивает Ева, уши развесив.

Ты немного туповатая. Красивая, но туповатая. Хочешь узнать, хочешь ли стать умной и узнать всю правду, чтобы быть наравне с ним, чтобы он тебя взял в жёны? Она ему: «Да нет, меня, типа, всё устраивает». А он ей: ну не ври себе. Давай попробуешь. Если что, если передумаешь замуж — всё равно уже умнее будешь. Ничего не проиграешь. Она думает: «Ну да, наверное, стоит».

Ну и вкушает плод.

Бибихин замолк и вдруг, вспомнив что-то, поднял крышку ящика, на котором сидел, и вытащил оттуда бумажный пакет, в котором лежало одно яблоко.

— Здрасьте, забор покрасьте! — воскликнул Бибихин. — Я его тут оставил с прошлой смены и забыл. — И он положил яблоко на турель пулемета.

Стеклянный с кислой мордой покосился на фрукт. Бывало, он ел самые разные помои, но яблоки?

«В собачьем раю на такое никакая собачья дура не польстилась бы», — подумал пес.

— На двенадцатый день, как я попал в изолятор, меня, наконец, решили свозить на флюорографию, — сказал Бибихин, усаживаясь обратно на ящик. — Отвезли в госпиталь, а там ахнули. Пневмония и температура уже за сорок.

Короче, дружок ты мой блохастый, очнулся я в реанимации, в которой провел неделю, а потом еще три недели в госпитале. Никогда в жизни до этого не лежал в больнице, ничем толще соплей не болел — и тут на тебе — недели не прошло, как в армию пришел.

И сразу в «каличи» по высшему разряду.

То есть у себя в роте я появился только через полтора месяца, прикинь! Какой из меня вояка? За два дня до присяги. А тут Новый год, другая напасть.

Учебка наша располагалась в одном кампусе с военвузом, и на каникулы все курсанты разъезжались по домам. И нам, срочникам, волей-неволей приходилось ходить в караулы вместо курсантов. А мне знакомые парни предложили вообще крутую вещь.

На целый месяц записаться в «антитеррор».

Там было прикольно. Подъём ни свет ни заря, бегаешь с автоматом, броником, в каске, учишься с оружием обращаться, зубришь 13-ю и 14-ю статьи армейского устава. А я еще и носилки санитарные, трехметровые таскал на себе.

Всё время в напряге, постоянно на свежем воздухе, зато не скучно, без нарядов и отработок. Короче, в конце января я подмерз где-то, и снова — сопли, кашель, температура и пневмония. Снова госпиталь, койка, капельница. Почти на месяц. «Калич» как есть.

Солдат Бибихин откусил яблоко скорее от скуки, чем от острого желания, и протянул его Стеклянному: «Хочешь? Умнее станешь!»

«Он издевается?» — подумал пес, но из вежливости понюхал кожицу. Едой от нее не пахло. Пахло чем-то бессмысленно-кислым.

Бибихин положил его обратно. Проверил в планшете, спокойно ли небо Родины, не летят ли вражьи птицы. Небо Родины было безмятежным и тихим, как море в лунную ночь.

— Бывает же так, что вся фигня одному человеку достается, — продолжал размышлять Бибихин. — Словно он избран, чтобы всю эту фигню поварешкой лопать. Для чего — совершенно не понятно. Божий замысел непроницаем как… как… — солдат задумался. — Как мозг прапорщика Бергмана. Ты знаком с нашим прапорщиком Бергманом?

«Это с каким Бергманом? — подумал пес. — Это который в Кружалихе армейской соляркой торгует? А бензовоз свой шампанским моет, когда напьется? Бессовестная личность. Но хороший человек. Привозил нам из вашей столовки бурды с костями. Не поверю, что вы это едите. Знаком, конечно».

— Я думаю, — говорил Бибихин. — Смыслы скрыты от нас и, возможно, никогда не откроются. Только я вышел на учебу, все конспекты за месяц болезни переписал в два дня, рука отвалилась, сдал зачет, утром поехали на первую практику.

Инструктор показывает, как управлять заряжающим устройством — стрелой — на укладке пакета ракет. Вызывает первого желающего. Выходит рядовой с фамилией, говорящей о многом — Забуйков.

Садится, что-то нажимает, и стрела больше не складывается. У инструктора истерика. У Забуйкова паника. Ему обещают оторвать голову, а на ее место пришить другой орган, поскольку в его случае это равноценно. Мы три часа на морозе чиним машину. Короче, под конец дня у меня снова 39,6.

В пятницу вернулся, во вторник — снова в госпитале. С пневмонией с левой стороны, раньше было с правой. Потом был санаторий для выздоравливающих, там действительно было классно.

На 19-й день у меня опять двадцать пять желтая мокрота. Из санатория меня не в часть, а в госпиталь Вишневского. Короче, Стеклянный, жизнь прекрасна! Я попадаю к своим только в конце апреля! Прикинь! Учеба уже закончилась, экзамены сданы, все распределяются к местам дальнейшей службы. А я из трех месяцев учился два дня, понедельник и вторник. И всё.

Командир части даже как-то звонил мне, спрашивал, не офигел ли я, не тяжко ли мне по санаториям армейскую лямку тянуть? Хоть плачь. И просил фотку мою ему выслать. Типа на память о дорогом воине Петре Бибихине, который умудрился откосить от армии, находясь в самой армии, и т.д.

Но это же не так!

Бибихин вскочил и нервно заходил по крыше из угла в угол, каждый раз огибая турель то слева, то справа. Стеклянный недоуменно косился на солдата.

— 130 дней я проболел в общей сложности. И характеристику получил самую ужасную, и в резерве сидел, ожидая, как ты… подачки, милости от командования, в какой части откроется место для рядового наводчика Бибихина.

Спрашивается, какого фига я на права сдавал и вообще всю эту эпопею с армией заварил? А ведь мог по Красной площади носочек тянуть стране на зависть!

Бибихин замолчал. Закинул голову к небу и долго смотрел вверх, пока шея не заболела. А небо к этому часу изменилось, лохмотья тумана и облаков рассеялись и звездный свод стал глубоким, как 1000-литровый казан из черного чугуна, перевернутый верх дном. На «дне» его сияли звезды, мелкие, как порезанный в крошку слезливый лук.

Собака вслед за солдатом тоже посмотрела в небо.

«Так и есть, — подумал пес. — С возрастом начинаешь к небу иначе относиться. Это всё из-за людей. Они, когда забывают, зачем живут или что делать со своей бестолковой жизнью, всегда в небо смотрят. И ждут, словно оттуда на них манна небесная прольется. Как я сейчас жду от этого горлопана. Или взять того же прапорщика Бергмана, не к ночи помянутого. Напьется, потом валяется на земле, на звезды смотрит, скулит и плачет. Как щенок, которого оса в нос укусила».

— Как меня «ДжонМильтоном» прозвали хочешь узнать? — спросил Петр Бибихин.

«Сгораю от нетерпения, — подумал пес. — Только больше шарманку свою не заводи. Стихи читать не надо. А то мне страшно становится».

— Тогда слушай. Был у нас один командир отделения, сержант по фамилии Дунц. Вечно на приколе, с повадками мелкой воровской шушеры. Туповатый малый. И шутил тупо, но смешно. У него был один фирменный прикол вместо здрасьте.

Он подходил к тебе и говорил: «Пузо бью?» А ты должен был быстро пресс напрячь, прежде чем он тебе кулаком в живот лягнет. Шуточка так себе, но эта была его единственная фишка, в остальном терпимо.

Он ходил по кубрикам и проверял у кого что плохо лежит, застелено или не положено. Устраивал взрыв в тумбочках. Так он однажды нащупал у меня под матрацем книжку. Вытащил и, даром что дурак, но прочел:

— Джон Мильтон. Парадизелост. Что за парадизелост?

Я ему: классическая английская поэма про утерянный рай.

А он мне: «Пиндос написал?»

«Почти, — говорю. — Англичанин».

— Давно?

— Очень. Уже почти четыреста пятьдесят лет.

— И какого хера он его потерял?

Я не нашелся, что ответить.

— Раз и ты не знаешь, значит, книжка херовая и не нужна.

И порвал книжку в лоскуты на наших глазах! А меня с тех пор Мильтоном и прозвали.

Конец второй части.

часть первая