Не люблю курящих. Сам не балуюсь, и запах курева мне неприятен. Бывает, садятся в машину, только что откинув бычок. Так после них приходится салон проветривать.

ИА Регнум

Темно, фонари, по обыкновению, не горят. Соседи в очередной раз постарались. Но силуэт и даже возраст примерно разглядел. Женщина, около сорока.

Заметив мою машину, несколько раз торопливо затянулась, и бычок полетел в молодую траву.

Я поморщился. Но делать нечего, потерплю.

Уселась позади, с моей стороны. Лица не разглядел, но голос доброжелательный.

— Да уж. Опять темнота, ненадолго фонари включали.

— И не говорите. На несколько дней и хватило. Не дают расслабиться.

— А слышали, сегодня после обстрела двое ремонтников погибло и ещё трое ранены.

— Уже прочитал. Сволочи!

— Там ещё дом на горе пострадал и на ж/д вокзале стёкла и машины посекло.

— Слышал. У меня сестрёнка на горе. Позвонил сразу. Они, как знали, с утра в загородный дом уехали. Но попало не в их многоэтажку, а в соседнюю.

— У меня год назад, в апреле, муж погиб, тоже под обстрелом. В Курской области.

— Это когда уже заканчивали освобождать?

— Да, немного не дожил.

Голос ровный. Видно, за прошедшее время свыклась с горем, если с ним вообще можно свыкнуться.

— Примите соболезнование. А он что там делал?

— Военный. У меня теперь вся семья военная. Он в разведке служил.

— Похоронили здесь?

— Да. В этом нам повезло, если можно так сказать. Сразу вывезли его. А сейчас я за двух сыновей трясусь.

— Тоже там?

— Тоже. Младший после гибели отца едва восемнадцати дождался, сразу в военкомат пошёл. Сказал, я в армию не пойду. Я на войну пойду. Как отец. И подписал контракт. Никого не послушал.

— Давно он там?

— Осенью ушёл.

— Весточки получаете?

— Ну да. Правда, последние две недели ничего от него нет. Волнуюсь. Но он предупреждал, что может подолгу на связь не выходить. Сейчас он вроде как дронами управляет. А начинал «ножками».

— Это как?

— С передовой двухсотых и трёхсотых выносил. Двадцать километров туда, столько же обратно. Рассказывал мне, что ничего страшного нет. Ага, я так и поверила. Плакала, конечно, в подушку. Ну что я могу сделать? Он мужик, он так решил.

А старший у меня в Росгвардии. В Подмосковье. Уже два раза на СВО ездил в командировки. Я просила его не ездить. Младший-то вон, что учудил. Надеялась, хоть он меня послушает. Где там! Говорит, отказаться не может. Всех туда отправляют. Вот, весной опять уехал.

Голос её задрожал, и я прекратил расспросы. Да мы и подъехали. Развернувшись, я подкатил к шлагбауму. Пожелав друг другу всего самого хорошего, распрощались. Темнота двора быстро поглотила её тонкую торопливую фигурку.

Ох, сколько таких историй в наше время появляется?! Лишь бы вернулись парни! Живые и здоровые. Не только мамы вас ждут, вся страна ждёт. И очень хочется, чтобы с победой!

Разведчик

Он стоял у подъезда. На костылях, таких, по локоть, крупный, совершенно лысый, грубые черты лица. Рядом женщина — незаметная, на лице усталость, — нагруженная пакетами — вероятно, жена. Едва остановился, подскочила к машине:

— Это такси?

— Да.

— Багажник можно открыть?

— Конечно, — я выбрался из салона.

Осторожно переставляя костыли, мужик двинулся к передней дверце. Усаживаясь, я успел отодвинуть сиденье.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Супруга устроилась позади.

Тронулись. Пристёгиваться не просил. В руках костыли, колени, упёртые в переднюю панель. Неудобно ему шевелиться. Ладно, как-нибудь.

Многие беседы начинаются с обсуждения двигателя моей «Греты». Вот и этот начал так же:

— Двигатель двухлитровый?

— Нет, один и шесть.

Он кивнул. Помолчав, продолжил про тёмные улицы:

— В Москве в клинике Бурденко лежал, так там фонари пылают, как днём светло.

— Наверное, там по подстанциям так не лупят, как у нас.

— Наверное. Как вы без освещения ездите?

— Ко всему привыкаешь.

Снова помолчали. А ведь мужик с передовой, грех не расспросить.

— В Бурденко с ранением?

Он повернулся ко мне:

— Да, полгода пролежал. Ноги правой нет.

— Воевали?

— Да, кадровый военный. Но теперь уже всё. Категория «Д», третий раз на пенсию выхожу.

— А это как?

— Ну, сначала служил. Военно-воздушные силы. По возрасту на пенсию вышел. Потом здесь несколько лет.

— В «конторе»?

— Ага, в ней. Тоже на пенсию вышел. Так я дома не смог усидеть. Пошёл в военкомат. А там не берут. Там с конторы неохотно принимают. Пришлось связи задействовать. Они только мальчишек охотно берут. Вот потому все госпитали, считай, детворой забиты.

А сколько там не вынесенных, в серой зоне. Мы в Волчанск заходили, так там такой густой запах тлена стоит!

— Вы там воевали?

— Да, харьковское направление. Волчанские Хутора, леса вокруг, это всё мы освобождали. И два села в Курской области ещё. Замкомандира разведки.

Подумалось, как же много он видел! Вот бы услышать. И на книжку, наверняка, можно материала набрать. Вот сейчас повесть про снайпера допишу.

— А вы не думали написать про вашу войну?

Он снова повернулся ко мне. Я тоже коротко глянул. И наткнулся на тяжёлый взгляд:

— Народу это ни к чему. Очень много дряни.

— А почему вы за народ решаете?

Сказанул и понял, что резковато получилось. Но назад слово не вернёшь. Он не ответил. А через минуту мы и приехали.

Попрощались сдержанно, но вежливо. Неловко переставляя костыли, он зашагал к подъезду, супруга, подхватив пакеты, поспешила следом.

Отъехав, я ещё долго думал о нашем разговоре.

Конечно, он прав, на войне дряни хватает. А что, на Великой Отечественной дряни не было? Было, и немало. Но ведь писатели-фронтовики как-то умудрялись в своих книгах обходиться без чёрных красок, сосредоточившись на подвиге, на характерах, на человеческих отношениях. Это вопрос нравственного выбора автора.

Естественно, можно накатать книжку из чернухи. В девяностых и книги, и фильмы такие в товарных количествах появлялись. Да только где эти вещи? Народ по-прежнему «А зори здесь тихие» и «Батальоны просят огня» читает.

И про СВО новые книги тоже не про «дрянь», а про те же самые вечные ценности: героизм, жертвенность и душевность русского солдата.

Так что неправ разведчик. Жаль, не было возможности с ним обстоятельно поговорить. Может, и согласился бы.

Русские не сдаются!

Молодые совсем девчонки, из разговора понял, в колледже учатся. Точка — бар, в центре. Сразу разболтались. Оживлённые, радостные. Там их мальчики ждут. Только отъехали, загудела сирена предупреждения о ракетной опасности.

Взрывы оглушили, такое ощущение, что стреляли над головой. Но еду. Пассажирки остановиться не просят, и я не любитель по укрытиям бегать. Тем более что поблизости и нет их.

У обеих почти синхронно заиграли телефоны. Дружно ответили. Я так понял, родители. Переживают, просят вернуться обратно, пока далеко не отъехали.

Одна что-то возмущённо бубнила. Слова не разобрал, но по интонации — не соглашалась. Тут она повысила голос: «Ну, пап, мы в кои веки выбрались. Дай нам спокойно отдохнуть! И ничего мы не боимся. Подумаешь, бахают. Мы уже привыкли. Ещё и отдых отменять? Не дождутся!»

Тут же и вторую услышал:

— Мам, и не подумаю возвращаться. Я неделю этот поход планировала. Ну, мам. Ничего страшного не случится. Ну ты же знаешь, мы не боимся. И вообще, русские не сдаются!

Над головой бахали, наши ребятки-пэвэошники сбивали очередные хаймарсы, а девчонки в салоне ликовали: отбились, впереди вечер в баре, с мальчишками. А на обстрелы им плевать.

Так и доехали, под канонаду в небе.

Потом узнал, что это был самый долгий обстрел города за время СВО — больше пяти минут! Было выпущено вроде как два пакета ракет, и вроде все до одной солдатики наши сбили! Так и высадил девчонок — радостных, возбуждённых и предвкушающих.

И мальчишки их, уверен, тоже не стушевались. Не берусь судить, может, это и неправильно. Но как-то так по-нашему, по-русски!