«Главное — не бойся»: жизнь и чудеса Прасковьи Дивеевской

Юродивая Христа ради Прасковья Дивеевская, которую чаще всего называли просто Пашей, — прожила больше ста лет, со времён Екатерины Великой до Первой мировой. Она застала победу над Наполеоном, падение крепостного права (которое принесло освобождение в том числе лично ей) и поражение в русско-японской войне. Она жила так, как мало кто решался в те времена: без страха, без жалости к себе и к сильным мира сего, включая царствующих особ.

Юродство как духовный подвиг появилось ещё в Византии и особенно расцвело в России XV–XVII веков. К XIX веку, когда церковь жёстко контролировалась государством, а крепостное право держало миллионы людей в зависимости, юродивые стали почти единственными людьми, кто мог в лицо сказать правду и царю, и помещику, и архиерею.

Особый тип православной аскезы — безумие во имя Божье — был распространён (и парадоксально уважаем, в том числе властями) в допетровской Руси. Но в рациональном XIX веке такой тип поведения уже был предметом внимания МВД — в чьём ведении находились и дома для умалишённых.

Но именно в это время юродство приобрело особую силу. После реформ Александра II 1861 года и бурного промышленного роста страна стремительно менялась. При этом церковь под присмотром обер-прокурора Святейшего Синода воспринималась по сути как «департамент по делам веры».

На этом фоне простые люди особенно тянулись к блаженным, видя в них прямой голос Божий. Паша Саровская стала одной из самых ярких и почитаемых юродивых именно этого позднего периода.

Судьба подвижницы была одновременно и типичной для русской юродивой (нищета, скитания, презрение к миру), и исключительной — она прожила так долго, что стала живым мостом между эпохой преподобного Серафима Саровского и трагическими событиями 1917 года.

Кроткая Арина

Будущая саровская подвижница родилась в небольшом селе Никольском Тамбовской губернии, на самом краю мордовских лесов. Вероятнее всего в 1795 году, за год до смерти Екатерины II. Это было время максимального ужесточения крепостного права — в 1783-м императрица приняла закон, по которому крестьян закрепляли за той землёй, где они находились во время последней ревизии.

Девочку окрестили Ириной. В семье она была просто Аришей. В житийной литературе не упоминается фамилия — скорее всего она отсутствовала, по тем временам это было нормой.

Родители Ирины принадлежали помещикам Булыгиным, владельцам окрестных земель и всех, кто на них жил. Односельчане любили Аришу за кротость, трудолюбие и особую набожность. Особых странностей за ней не замечали, правда, она сторонилась девичьих игр и не любила ходить по гостям. С разрешения барыни предпочитала уходить на богомолье.

Семнадцати лет Арину отдали замуж за соседа-крестьянина по имени Фёдор. Молодые супруги жили дружно, но за 15 лет брака Бог не благословил их детьми. Это бездетное супружество в народе считалось знаком свыше — многие потом вспоминали, что уже тогда в Арине чувствовалось нечто особенное.

1830-е годы — время, когда новый император Николай I подтверждал привилегии главной опоры власти, крупных землевладельцев. В том числе по части продажи крестьянских душ как движимого имущества с разлучением семей. Николай Гоголь начал писать «Мёртвые души» как раз в 1835-м.

В то время Булыгины решили продать целую партию своих крепостных (в том числе и Фёдора с Ариной) соседям — немцам Шмидтам. Переселение на новое место стало для Фёдора тяжёлым ударом. Он тяжело перенёс разлуку с родными местами, заболел чахоткой и вскоре умер. 32-летняя бездетная вдова осталась одна, без средств к существованию. Хозяева приказали найти ей нового мужа, но Арина наотрез отказалась: «Хоть убейте меня, замуж больше не пойду!».

Живая душа в бегах

Как пишет биограф блаженной Параскевы Дивеевской митрополит Серафим (Чичагов), баре-немцы Шмидты так впечатлились решительностью простой русской бабы, что на замужестве больше не настаивали. Более того, умную и работящую Ирину взяли в экономки.

Но вскоре в жизни вдовы произошёл поворот. В имении пропало несколько кусков холста, и кто-то оклеветал Ирину. Хозяева, не разобравшись, вызвали станового пристава с солдатами. Те до полусмерти избили женщину — «истязали, пробили голову», — но так и не добились нужного признания. Ирина выжила и, собрав последние силы, бежала.

Беглые крестьяне считались государственными преступниками: за ними охотились уездная полиция и воинские команды. Пойманных ждали публичные наказания розгами, клеймение и возвращение хозяевам.

Шмидты подали в розыск. Через полтора года полиция нашла Ирину в Киеве — у местных святынь, куда она добралась подаянием Христа ради. Крепостную вернули владельцам. Но не прошло и года, как она снова сбежала, решив, что не будет больше служить жестоким «нехристям». И снова была поймана за сотни вёрст от усадьбы.

На этот раз Шмидты уже не стали бороться за столь ненадёжное «имущество». Как писал митрополит Серафим, её «разутую, полураздетую, без куска хлеба… выгнали на улицу».

Так начались её долгие скитания. Во время одного из них некий киевский инок, имени которого монахиня никогда не называла, благословил её на подвиг юродства Христа ради и тайно постриг с именем Параскева — или, по-простому, Прасковья.

Одна в лесу

1820-1830-е годы — время расцвета Саровской пустыни и только что возникшего Серафимо-Дивеевского монастыря. Преподобный Серафим стал одним из самых почитаемых подвижников России, а обитель в Дивеево, основанное в 1780-е годы матушкой Александрой (Мельгуновой) и позже возглавляемое монахиней Марией (Ушаковой), быстро превратилось в центр женского монашества.

Именно в эти десятилетия традиция юродства Христа ради пережила последний яркий всплеск: после строгих синодальных реформ XVIII века, церковная иерархия уже не поощряла «блаженных» — что вступало в противоречие с народным почитанием.

Прасковья совершила шаг, типичный для начала житий юродивых: ушла в «пустыню» (в нашей действительности эту роль чаще играл лес).

Сначала скиталась неподалёку от Сарова. Вырыла себе землянку, питалась тем, что давал лес или что приносили сердобольные крестьяне. Спала на голой земле, носила одну и ту же ветхую одежду годами, не имела ни тёплой постели, ни крыши над головой. Местные жители поначалу считали её просто сумасшедшей «блаженной» — таких в России всегда хватало.

Но постепенно окружающие стали замечать странные вещи. Она называла по имени человека, которого никогда прежде не видела. Предсказывала события, которые потом сбывались с пугающей точностью. К ней потянулись первые паломники — сначала из окрестностей родного Никольского, потом и из дальних мест. Крестьяне не выдавали Христа ради юродивую властям.

По преданию, именно в эти годы она встретилась с самим преподобным Серафимом Саровским. Батюшка Серафим якобы сказал ей, что ей предстоит стать хранительницей дивеевской традиции после его ухода. Правда это или красивая легенда, точно сказать невозможно. Важно другое: к началу 1830-х годов Паша уже была частью живой легенды, которая складывалась прямо на глазах у современников.

На поклон шли аристократы и генералы

В синодальный период (XVIII–начало XX века) женские монастыри существовали в основном за счёт собственных трудов и пожертвований, часто бедствовали и находились под надзором епархиальных консисторий — контрольных ведомств. На этом фоне Серафимо-Дивеевский монастырь выделялся. Игуменья Мария (Ушакова) укрепляла дисциплину, расширяла обитель, сохраняла дивеевскую традицию святой канавки и устав, завещанный преподобным Серафимом.

Достоверно известно, что в середине XIX века монахиня Параскева окончательно перебралась в Серафимо-Дивеевский монастырь. Игуменья Мария, мудрая и строгая настоятельница, приняла её без всяких вопросов и без обычных формальностей.

Для Паши выделили крошечную келью — почти такую же тесную и простую, как её землянка в лесу. Пол, узкая кровать, икона в углу, несколько самых необходимых вещей — вот и всё убранство. Здесь, в этой келье, она прожила следующие 60 лет своей долгой жизни.

Она встречала посетителей то окриком: «А ты зачем пришёл? Грехи свои прятать?», то вдруг гладила по голове заплаканную женщину и шептала ласково: «Потерпи, матушка, всё образуется». И действительно — у тех, кто уходил от неё с искренним сердцем, всё постепенно налаживалось.

Принятие такой неформальной юродивой, как Паша, было нетипичным для официального монастыря того времени, но стало ярким свидетельством того, что Дивеево оставалось живым духовным центром, где подлинная святость ценилась выше формальных правил.

К ней шли все без разбору. Крестьяне несли последние копейки и просили совета о пропавшей корове или больном ребёнке. Священники приходили тайком, спрашивали: как служить, когда вера слабеет? Аристократы и купцы приезжали инкогнито, стыдясь, что верят в прозорливость «простой бабы».

Середина XIX — начало XX века в России было временем глубокого социального расслоения. После отмены крепостного права 1861 года страна стремительно индустриализировалась. При этом не только имущественная, но и культурная пропасть между крестьянами и привилегированными сословиями, сельским «миром» и фабричными центрами только росла (что породило феномен интеллигентского хождения в народ).

Но Паша не делала, как тогда уже было принято говорить, классовых различий. Одному генералу, который хвастался своими орденами, она вдруг сказала: «А кровь-то на них чья?». Генерал побледнел и ушёл молча. Другой раз к ней привели богатую даму, жаловавшуюся на мужа. Паша посмотрела на неё долгим взглядом и выдала: «А ты сама-то ему верна?» Дама заплакала и впервые в жизни призналась в грехе, о котором никто не знал.

Иногда дар проявлялся в мелочах. Монахиня, которая тайком съела кусок рыбы в пост, услышала ещё на пороге: «Ну как, вкусно было?» А принявшему постриг родовитому аристократу Серафиму, будущему биографу, она сказала при первой встрече: «Ты ещё много напишешь, отец, но главное — не бойся». Он потом всю жизнь вспоминал эти слова.

Очередь иногда растягивалась на целую версту. Она принимала всех. Никогда не брала денег. Если кто-то пытался оставить монету «на свечки», могла швырнуть обратно: «Мне твои деньги не нужны, мне твоя душа нужна».

Хождение царя в народ

Пик известности Паши Саровской пришёлся на 1900-е годы. Это время, когда простая народная вера стала в том числе предметом интереса образованнейших людей России, от Льва Толстого до религиозных философов, поэтов и мистиков Серебряного века. В этом же ряду — и расцвет неорусского стиля в живописи и архитектуре, и появление новокрестьянской поэзии (от Николая Клюева до Сергея Есенина).

И — характерная для последнего царствования тяга императорской семьи к подвижникам из народа.

Разочарование в материализме и других передовых учениях Запада побуждало интеллектуалов обращаться к корням. Власть же со времён Александра III по крайней мере эстетически становилась всё более национальной.

Но при этом в обществе продолжали зреть проблемы. Их подпитывал недорешённый крестьянский вопрос, противоречия между самодержавной властью и устремлениями промышленников и либеральной интеллигенции (и те, и другие хотели ограничения монархии), рост радикальных настроений.

1903 год стал для Николая II годом великой духовной надежды.

Произошла канонизация преподобного Серафима Саровского, что было не просто церковным событием — император лично настоял на ней, видя в этом знак Божьего благословения династии Романовых и укрепления самодержавия.

Только что отгремели главные торжества в Сарове: открытие и перенесение мощей преподобного Серафима. Царь на своих плечах нёс раку с мощами сквозь огромную толпу в сотни тысяч человек. Пели «Христос воскресе» посреди лета — точно так, как когда-то предсказывал сам батюшка Серафим. Поезда были переполнены, крестьяне шли пешком, дворянство и купечество прибывало в экипажах. А потом царский кортеж двинулся дальше — в Дивеевский монастырь.

Здесь и произошла встреча Параскевы с императором. Когда монаршая семья пришла к ее келье, из-за двери раздался голос: «Пусть только царь с царицей останутся». Николай обернулся к свите. Короткий, почти извиняющийся взгляд — и все, включая великих князей и митрополитов, вышли. В келье остались трое: государь, государыня и юродивая.

Разговор длился долго. Паша рассказала о том, что потом сбудется: о гибели России, падении династии, разгроме Церкви и реках крови. Императрица Александра Фёдоровна была близка к обмороку. «Я вам не верю!» — вырвалось у неё в отчаянии.

Тогда Паша потянулась к краю кровати, достала простой кусок красной материи и протянула царице: «Это твоему сынишке на штанишки. И когда он родится, тогда поверишь тому, о чём я говорила».

Царская чета вышла потрясённой. Николай потом не раз повторял близким слова Паши. А когда в 1904 году родился наследник Алексей, государь окончательно поверил в силу её пророчества. С того дня он начал считать себя обречённым на крестные муки. «Нет такой жертвы, которую я бы ни принёс, чтобы спасти Россию», — говорил он.

«Скоро всё переменится»

Задолго до 1905 года старица предупреждала: «Скоро кровь польётся, а вы всё в шелках ходите». 1905–1917 годы стали для России временем катастрофических перемен.

Первая русская революция, столыпинские реформы, а затем великая война, которая унесла миллионы жизней и подорвала доверие к самодержавию. Церковь переживала тяжелейший кризис: многие монастыри теряли насельниц, храмы закрывались, а с 1917 года начались открытые гонения на веру.

Паша прожила ещё двенадцать лет после памятной встречи с царской семьёй. Она увидела начало Первой мировой войны, видела, как монастырь постепенно пустеет, как меняется вся Россия.

В 1915 году, 5 октября по новому стилю, она скончалась.

Последние дни блаженная лежала на своей кровати, почти не вставая. Монахини вспоминали: даже в бреду она продолжала молиться и иногда вдруг ясно говорила: «Скоро всё переменится… но вы держитесь».

Похоронили её на монастырском кладбище Серафимо-Дивеевского монастыря. Могила Паши Саровской сразу стала местом паломничества — люди приходили, молились, просили помощи и получали утешение.

А потом пришла революция. 1920–1930-е годы стали временем жесточайших гонений на Церковь: закрытие тысяч храмов и монастырей, аресты и расстрелы духовенства и монашествующих.

Серафимо-Дивеевский монастырь, как и сотни других обителей, был уничтожен в 1927 году, а его насельницы разогнаны. Монахини разъехались кто куда, многих арестовали и отправили в лагеря. Казалось, что память о юродивой вот-вот сотрут, как стирали тогда тысячи других святынь.

Однако именно в эти страшные годы тайно сохранялась народная память о блаженных и юродивых. И память о Паше не исчезла. В 1970-е годы протоиерей Стефан Ляшевский, опираясь на сохранившиеся монастырские архивы и воспоминания последних живых сестёр, составил подробную летопись. Именно из неё мы знаем большинство ярких деталей её удивительной жизни.

Возрождение Русской Церкви в 1990–2000-е годы, особенно после празднования 1000-летия Крещения Руси и канонизаций новомучеников, позволило вернуть из небытия многие имена.

В 2004 году блаженная Параскева Дивеевская была канонизирована Русской православной церковью. Сегодня её святые мощи покоятся в Дивеевском монастыре, в храме, который носит её имя. К ним снова тянутся люди — уже в XXI веке, с другими заботами, но с теми же вопросами: как жить в мире, который стал только сложнее со времён жизни юродивой?