Денди-патриот. Как Карамзин перезагрузил русский язык и историю государства
Когда мы занимаемся благотворительностью, осматриваем достопримечательности или переживаем влюбленность, то вряд ли вспоминаем, что все эти существительные появились в нашем родном языке благодаря одному человеку. Скорее всего, мы знаем его как автора самого известного (но не самого читаемого) труда по истории России и автора шедевра сентиментальной литературы — который, впрочем, тоже вряд ли часто открываем. 200 лет назад, 3 июня 1826 года, умер Николай Карамзин.
Издатель, писатель, историк и поэт (о чем уже совсем редко вспоминают) прожил 59 лет — долго по меркам XVIII и XIX веков. Человек, который «из безобразного и многосложного сбора летописей древних извлек полную связь происшествий нашей истории», сам пережил множество переломных событий: золотой век Екатерины, трагическую гибель Павла I, «грозу двенадцатого года» и победу над Наполеоном и, наконец декабристский мятеж.
В 1795-м молодой литератор, поклонник Руссо написал стихотворение «К самому себе». В нем он отозвался о себе скромно и даже самоуничижительно: «слабый человек», которому остается лишь «обливаться рекою горьких, тщетных слез». К концу жизни создатель главного исторического труда империи был живым памятником и моральным камертоном — фигурой, в которой так нуждался престол, только что переживший мятеж декабристов.
Некрологи ему были выдержаны в духе, подобающем первым сановникам государства или даже членам царствующей фамилии.
«Происходило в Александро-Невском монастыре погребение тела Н. М. Карамзина. Он скончался в Таврическом дворце, куда за несколько времени переехал по приглашению всемилостивейшего государя, чтоб пользоваться чистым воздухом», — писала петербургская «Северная пчела», которую издавал Фаддей Булгарин, видный деятель консервативного лагеря, заклятый недруг Александра Пушкина.
В булгаринском некрологе отразилась противоречивая натура Карамзина. «Перед кончиною своею» он просил, чтобы похоронили его скромно, безо всяких церемоний. Но «на погребение его прибыли знатнейшие воинские и гражданские чиновники и другие знатные особы», а земле предали рядом с могилой Михаила Ломоносова.
Сам молодой император Николай I,«принимавший во всё продолжение болезни Карамзина нежнейшее в судьбе его участие, почтил… последним целованием прах сего подданного». И далее приводились слова царя: «Император Александр сказал Вам: русский народ достоин знать свою историю. История, Вами написанная, достойна русского народа».
Московский «Вестник Европы» — первый в России толстый журнал, который основал Карамзин и в котором впервые были опубликованы стихи Пушкина, — отозвался о смерти создателя куда сдержаннее близкой к официозу «Пчелы». Некролог был написан как сквозь зубы: «историограф империи» умер «во дворце Таврическом».
Сам Николай Михайлович — если судить по отзывам современников о его характере — вряд ли расстроился такой лаконичности. Он никогда специально не привлекал внимание к своей персоне. Куда больше, до последних дней, когда «нарыв в груди» приковал его к постели, Карамзина расстраивал спор новаторов языка (лагеря, во главе которого стояли Пушкин и Василий Жуковский) с архаистами. Он пытался примирить вольнодумцев и консерваторов ради блага Отечества.
Диета русского модника
Один из главных русских европейцев, Карамзин был дальним потомком татарина Кара-мурзы, перешедшего из Орды на Русь. Будущий историограф появился на свет 1 декабря (12 декабря по новому стилю) 1766 года у границы Европы и Азии, в родовом имении Карамзино Симбирской губернии. Учился в древней столице Москве, хранящей дух допетровской Руси. Но учился у немцев: сначала в пансионе профессора Иоганна Шадена при Московском университете, а затем в самом университете, у Иоганна Георга (Ивана Григорьевича) Шварца.
Манифест о вольности дворянства, принятый Петром III за четыре года до рождения Карамзина, позволял благородному сословию не тянуть офицерскую лямку. Но Николай Михайлович, «окончив курс», выбрал военную службу.
Правда всего на три года: послужил в престижном лейб-гвардии Преображенском полку, получил эполеты поручика и вышел в отставку 18 лет от роду. После чего принял решение никогда не служить, вести светскую жизнь и посвятить себя изящным искусствам.
Карамзин стал одним из первых русских денди — лет за сорок до того, как это слово («как dandy лондонский одет») ввел в русский язык Пушкин в «Евгении Онегине». Блистал на балах, слыл любителем танцев и еще большим модником. Чтобы получить в екатерининские времена прозвище «господин Попугаев», надо было постараться.
При всей любви к светским увеселениям, он с молодости приобрел привычку к — как бы сейчас сказали — здоровому образу жизни. Друг Пушкина князь Пётр Вяземский вспоминал, что мэтр Карамзин питался очень скромно: в обед тарелка вареного риса с бульоном, на ужин по два печеных яблока.
Правда «ЗОЖ» 200-летней давности был своеобразным: после диетического обеда, Николай Михайлович выпивал рюмку портвейна и стакан пива. А утро у него начиналось с двух чашек кофе и трубки хорошего табака.
Еще один парадокс биографии: бурная светская жизнь «господина Попугаева» не мешала работоспособности. Молодой Карамзин стоял у истоков русской детской литературы — он участвовал в создании журнала «Детское чтение для сердца и разума».
Продолжил дело Ломоносова — переводил португальского классика Луиша де Камоэнса. Замахнулся и на Вильяма Шекспира. В те же годы стихи великого британца на досуге переводила и Екатерина II, главный литератор и литературный критик империи.
«Многодетный отец» жанров
Первая повесть Карамзина, напечатанная в «Детском чтении», могла бы довести до слез не только будущую маму Татьяны Лариной, но и ее будущего папеньку. Сюжет прост и печален: в одной семье растут родной сын Евгений и приемная дочь Юлия. Они влюбляются друг в друга, мать (она же добрая мачеха) благословляет брак, но Евгений умирает от болезни. С тех пор Юлия и ее приемная мать «живут во всегдашнем меланхолическом уединении».
Так в 1789-м Карамзин изобрел русский сентиментализм. Печальная повесть была написана по-революционному просто, коротко и без церковнославянизмов: «Юлия любила более всех цветов фиялку. «Миленький цветочек!» — говаривала она, прикасаясь нежными устами своими к ее листочкам…»
Через четыре года Карамзин создал русскую историко-патриотическую прозу — с приключениями, любовью и почти на основе реальных событий. Действие «Натальи — боярской дочери» происходит в допетровской Руси. Наталья — дочь ревнителя домостроя, Алексей — купеческий сын. Боярин против неравного брака, но всё разрешается счастливо: настоящим отцом жениха оказывается опальный аристократ, Алексей проявляет удаль на поле боя, в финале — свадьба.
Карамзин, как принято говорить, открыл России ее собственную историю. Но знание родной старины дополнялось у него любовью к заграничной экзотике — с которой он с удовольствием делился с российской публикой. Действие повести о трагической любви «Остров Борнгольм» (1794) происходит на датском острове, куда главного героя занесло по дороге из Англии.
«Сиерра-Морена» (1795) переносила читателя в Андалусию — и была неразделенная любовь к прекрасной Эльвире, алжирские пираты, разбитое сердце и самоубийство у алтаря. Это был если не романтизм с «ужаснейшими историями» и «страшными тайнами», то нечто близкое к нему.
Если Пушкин гениально описывал далекие страны, не выезжая из имения, то Карамзин многое наблюдал сам. Алжирских пиратов он не видел. Зато в 1789 году (тогда же, когда были написаны нежнейшие «Евгений и Юлия») он в Париже был свидетелем взятия Бастилии и слышал речи Робеспьера.
В Кёнигсберге беседовал с Иммануилом Кантом, объездил Англию, Швейцарию и многочисленные германские государства. А по возвращении создал еще один новый жанр: путевые заметки. «Письма русского путешественника», собственно, и сделали его знаменитым. Но скромный Николай Михайлович отдавал первенство открытому им автору — тверскому купцу XV века Афанасию Никитину. Его «Хожение за три моря» Карамзин нашел в архивах и опубликовал.
Когда неистовый Виссарион плакал
В ноябре 1790-го отставной титулярный советник Карамзин основал «Московский журнал», где читателю обещали «описания разных происшествий… и разные анекдоты, а особливо из жизни славных новых писателей».
Но вместо анекдотов в журнале появилось лучшее (по мнению многих) прозаическое произведение допушкинской поры. Карамзин опубликовал небольшую повесть под названием «Бедная Лиза», историю о трагической любви, обреченной в силу сословных различий: Лиза — крестьянка, Эраст — «довольно богатый дворянин». Похоже, что автор дал ему свои черты: начитанность, любовь к светской жизни, «изрядный разум и доброе сердце». Но, хотя «и крестьянки любить умеют», всё заканчивается плохо, о чем знают многие поколения гимназистов, а затем и школьников.
«Бедная Лиза» вошла не только в литературу, но и в мифологию. Московские обыватели и окрестные крестьяне показывали монастырский пруд и были уверены, что утопление там Лизы — реальное событие.
Полвека спустя неистовый критик-демократ Виссарион Белинский смягчался, когда вспоминал: «Ходили к Лизину Пруду, вырезывали на коре развесистых берез сердца, пронзенные стрелами». Ведь Карамзин, даром что историограф империи, убедил «полуфранцузское общество, что… русский язык не совсем варварский».
Занимательная «История»
На этом обновленном и понятном образованному читателю русском языке в 1803-м Карамзин и начал писать главный свой труд — «Историю государства Российского». Университетские историки сомневались, что дилетант способен создать солидный опус.
Но качество уже имевшихся трудов вызывало сомнения — и у ученых, и у Александра I, заказавшего работу. Историк Василий Татищев базировался на загадочных источниках, и было непонятно, что автор почерпнул из летописей, а что придумал сам. Многотомник князя Михаила Щербатова выглядел как комментарий к родословной автора
Карамзин же обратился к профессиональным архивистам и взял на себя титанический труд вычитки, обработки и перевода. Когда вышли первые тома «Истории», стало понятно, что опасения скептиков не подтвердились: профессора умерили критику, публика читала взахлеб и требовала новых переизданий.
Причину успеха Николай Михайлович в 1820 году сформулировал так: «Я писал для русских, для купцов ростовских, для владельцев калмыцких… а не для Западной Европы».
Пушкин, который сам был в том числе и историком, — называл многотомник Карамзина бессмертной книгой и подвигом честного человека. О наследии предшественника «наше всё» говорил так: «Чистая, высокая слава Карамзина принадлежит России, и ни один писатель с истинным талантом, ни один истинно ученый человек, даже из бывших ему противниками, не отказал ему дани уважения глубокого и благодарности».
