Ученые-астрофизики иногда в виде умственной забавы прикидывают: на какую планету в далеком будущем человечество могло бы эвакуироваться, если бы на нашей Земле уже стало невозможно жить.

Иван Шилов ИА Регнум

Это, конечно, фантастическое допущение. Никуда мы сейчас перебраться не можем, но если вдруг представить? Вот через четыре с половиной миллиарда лет, когда Солнце только начнет очень быстро расширяться, а потом всё сожжет вокруг себя, все планеты, включая нашу, — сможет ли заранее человечество, если оно, конечно, сохранится до тех пор, придумать какие-нибудь нереальные сейчас космические корабли, способные развивать скорость, близкую к скорости света, чтобы как-то спастись и куда-нибудь улететь?

«Остановите землю, я сойду».

В одной подобной книжке прочитал, что астрофизиками была обнаружена планета-изгой, которая по многим параметрам идентична нашей Земле.

Вот туда бы наши далекие потомки и могли, при всех фантастических допущениях, перебраться.

Тут, впрочем, важно это слово — «изгой».

Есть такие в космосе планеты, которые несутся по непонятно какой орбите. И по орбите ли?

Вспомнил, что однажды уже читал про такое. Но там было более романтичное название: «планеты-сироты».

обществоВсё случается в январе: мистические истории, которые мы так любим

Когда-то что-то (межпланетная катастрофа, типа столкновения с другой планетой, или еще какой космический инцидент) выбросило их за пределы материнского светила: и вот одичавшие дети летят теперь неизвестно куда. Возможно, ищут новую звезду, которая их усыновит, приручит, разрешит крутиться вокруг себя.

Иногда такие планеты вращаются вокруг галактического ядра. Но есть планеты-сироты, которые не вращаются ни вокруг чего. И тогда это производит сильное впечатление на наше (ну хорошо: на мое) воображение.

Сколько вообще таких планет существует во Вселенной, невозможно даже предположить. Можно только иногда через сильный телескоп заметить некоторые из них, когда они пролетают на сияющем фоне огромных звезд.

Это всё очень загадочно и красиво, но сейчас мне хотелось бы остановиться на этом новом втором уточняющем слове: «изгой».

Вообще, ужасно быть изгоем. В космосе ли, в человеческой ли жизни, в социальной системе.

Вот плачет невзрачный человек — даже хочется сказать, человечек: «Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти? Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти».

Мы его сразу узнали: это титулярный советник Мармеладов из Достоевского. И фамилия какая-то сладкая, даже почти стыдная, не мужская, да и плачет он часто.

Автор любил таких героев. Он вглядывается в них и нас заставляет вглядеться, чуть ли не за подбородок возьмет, повернет наше лицо: смотри, смотри. А мы не хотим. Мы боимся в этих людях увидеть себя.

здоровьеНаука и мифы: о лжемедицине и народных верованиях

Нет, сейчас у нас всё хорошо. Деньги, работа, какое-никакое уважение. Но мы не забыли, мы помним, как Мармеладов однажды всё потерял. Как-то вспотевшими ладонями похолодевшими лопатками помним.

Мы перечитывали роман Достоевского уже во взрослом состоянии и думали: «А если это случится с нами? Ну хорошо, не из-за пьянства, как у него, — мы как будто не пьем. А из-за спеси, из-за гордыни? Из-за того, что вспылим? Скажем «я увольняюсь», когда это говорить не нужно, вот совсем-совсем нельзя, не стоит оно того».

Вот летела планета «Мармеладов» худо-бедно по своей орбите, в сонме таких же мелких планет, но вдруг бух-бах, катастрофа — силой удара его выкинуло из устоявшихся правил: выгнали за постоянное пьянство и длительные прогулы. И вот он уже в нищете, в темноте, в пустоте.

И Сонечка выходит после гадких упреков своей мачехи на панель. И сама Катерина Ивановна, его жена, когда-то на гимназическом балу танцевавшая с шалью, иссохла, стала больной, превратилась в старуху и истеричку.

Впрочем, может быть, нам бы не показалось настолько страшным его первое паденье (ну мало ли на Руси пьяниц?), если бы не второй шанс, который ему дала судьба.

Помните?

Благодаря «отеческому снисхождению» начальника его снова приняли на службу, даже выдали жалованье вперед.

культураИгры смысла: Ленин и розовое

Он приходит домой счастливый, накупил подарков, он трезв, и Сонечка, дочь, ластится к нему, не зная, какое скорое страшное будущее уже поглядывает на нее из-за уличного угла, а Катерина Ивановна, жена, радуется и опять вспоминает свою потешную шаль.

К сожалению, Мармеладов сможет в этот раз продержаться всего только несколько дней. Потом он получит первую настоящую выплату, не выдержит собственной слабости и уйдет в пятидневный запой.

«… не того я пью, что мне это сладко, а того, что слез и скорби ищу…».

И вот летит планета-изгой и никогда уже на свою привычную орбиту не вернется.

Сколько таких героев в русской литературе. Не из-за пьянства, нет, многие как раз никогда много не пили. Просто выкинули их с привычной орбиты: и вот только горе, одиночество и печаль.

Вот пробежал тенью взбудораженный своей вечной лихорадкой Раскольников, вот где-то плачет потерявший живую дочь станционный смотритель Пушкина, вот превращается в призрак гоголевский Башмачкин.

… Раньше много было в Москве бездомных. Сейчас гораздо меньше. Но вот увидел однажды одного: он стоял при входе в небольшой магазин, где, кроме продуктов, продавали вино. Подниматься в этот магазин надо было через небольшую лестницу, стояли морозы, а он как будто меня и ждал.

культураНедобрый клоун: что объединяет Шарикова и Буратино?

«Дайте, пожалуйста, рублей сто», — попросил он.

«У меня нет», — ответил я.

И это была правдой. Ну откуда у нас теперь живые деньги, когда всё по картам.

Когда покупал что-то на кассе, стало стыдно.

«Кто я такой?» — подумал я раздельно. — «Кто. Я. Вообще. Такой?»

И вдруг понял, что я в точке, где что-то незаметно может поменяться в судьбе. К лучшему, к настоящему — я тут даже не понял, не уловил: некогда было. Купил ему фляжку водки. Выходя и стараясь не коснуться рукой его руки, протянул ему: «Это тебе».

Вообще я с незнакомыми людьми «на ты» не разговариваю, но тут почему-то так и сказал.

«Спасибо», — очень просто ответил он.

И потом я стал двигаться по своей орбите, а он остался стоять.

Хотя, может быть, я и не по своей орбите уже лечу? А мимо него. Куда-то всё дальше и дальше — в какой-то литературный, русский, плохо нами понимаемый космос.