Недавно прочитал, что художник по костюмам одного из самых известных ситкомов «Друзья» Дебра Макгуайр говорила, что розовые платья подружек невесты в одной из серий были специально придуманы ею, нарисованы, а потом сшиты так, чтоб они выглядели самой нелепой, самой уродливой вещью, которую только можно вообразить.

Иван Шилов ИА Регнум

В том и состояла её задача — все самые большие нелепости в праздничном женском наряде соединить. В принципе, это называется гротеск. В первоначальном смысле этого слова.

Классический живописный гротеск можно увидеть, например, в парижском Лувре, в Галерее Аполлона: там на потолке и по стенам переплелись причудливые орнаменты и фантастические элементы. Вот растительные побеги и гирлянды, а между ними балансируют фигурки фантастических зверей и птиц. Всё там понамешано: узнаваемые античные маски, между ними нарисованы почему-то вдруг канделябры и сделано много-много геометрических вставок и медальонов.

Вот и у наших сериальных девушек, подружек невесты — всё странно, вычурно и смешно. Дико-розовые фестончики, рукава-фонарики, бесформенные юбки, опять же розовые, почти пляжные, шляпы с огромными полями. Всё не пришей кобыле хвост.

Не уверен, что Дебра Макгуайр вспоминала при начале работы над костюмами о тех гротескных картинах и росписях, но создала она как раз нечто подобное. Спроектировала «костюмный ад». Сшила визуальную катастрофу. В этом и был смысл.

И вот тут-то и произошло самое удивительное. Почему-то многие зрители сериала пришли от увиденного в восторг. Некоторые поклонники сериала даже писали художнице, как же она красиво всё придумала. Их даже не смущали экранные жалобы персонажей: зрителям платья как раз очень понравились.

Не будем осуждать странности американок конца 90-х годов, просто признаем очевидное: люди часто видят в смешном — позитивное. Им нравится, когда что-то выглядит нелепо. Не оттуда ли и наряды наших поп-звёзд? То, что сияет перед тобой на сцене или экране, и должно быть, наверное, странным, будоражащим. Должно быть гротескным.

Так и работает, в сущности, массовая культура. Короткая юбка на чересчур полной женщине. Слишком узкие штаны на молодом певце. Он ещё и ноги так специально поставит, чтоб мы не сомневались: да, нам не показалось, нам показали завуалированно именно то, что и хотели показать.

Ведь в конце концов эстрада — это почти цирк. Там всё должно сверкать, блистать или вызывать изумление.

Мы, как обезьянки, завороженно смотрим на то, чего в жизни-то и не бывает. Слишком ярко, слишком громко, слишком напоказ. Мы не так в жизни страдаем, не так от боли плачем, не так на людях смеёмся. Как-то всё у нас потише, поскромнее, поприличнее.

А ещё иногда гротеск может возникнуть там, где его и не предполагали. Не на сцене, не на публике, а в литературе, в серьезном тексте. Его даже сам автор текста и не закладывал, но прошло время, сменилась эпоха, и вдруг что-то смотрится невероятно причудливым, даже смешным.

Вот, например, мы все читали Анну Каренину. Ну а как её не прочитать? Великая вещь, вечная классика. Ну а даже если не читали, то уж точно смотрели в разных кинематографических постановках, включая американские.

Анна Аркадьевна, Вронский, Каренин, Левин, Кити.

И даже когда мы узнаем из какой-нибудь популярной статьи, что сперва некоторых главных героев в черновиках Толстого звали иначе, мы, честно говоря, не сильно удивляемся.

Ну, понятно: это же работа над текстом. Ну был бы не Вронский, а Балашов. Мы, конечно, к Вронскому уже привыкли — тут и ворон, тут и чёрный цвет, тут и опасность, по крайней мере, для Анны. Да и вообще он невысокий, плотно сложенный брюнет: ему очень идёт эта фамилия.

А Балашов какой-то слишком мягкий по фамилии, какой-то увалень. Ба-ла-шов. Татарское «бала», что значит «дитя». Еще и этот нежный «шов» в конце.

Но когда мы доходим до варианта фамилии ещё одного главного героя, мы слегка вздрагиваем.

Ленин! Одним из вариантов фамилии Левина была фамилия Ленин.

И вдруг весь так хорошо нам со школы известный текст принципиально меняется. Сейчас в это трудно поверить, но фамилия Ленин у Толстого соседствует с Левиным, даже не разведённая абзацем: она попросту существует в одном предложении черновика. Вот был Левин, а через несколько слов он почему-то превратился в Ленина.

И вдруг мы осознаём, что если бы Лев Николаевич оставил в романе второй вариант фамилии, то не было бы никакого Ленинграда, не было бы ленинизма. Владимир Ильич Ульянов просто никогда бы не взял себе такой партийный псевдоним. Это было бы просто невозможным. Ведь роман Толстого имел невероятную популярность в России уже тогда.

Ну а что же было бы в таком случае, если бы не было у нас, в нашей истории, никакого большевика Ленина?

Если вспомнить все партийные псевдонимы Владимира Ильича, опустив сразу неподходящие для нашей причудливой гротесковой идеи два варианта его партийных кличек Посторонний и Статистик, то в сухом фамильном остатке мы могли бы иметь следующие: Тулин, Ильин, Петров и В. Фрей.

И вот тут-то и происходят чудеса. Вдруг нет у нас Ленинграда, а есть Тулинград. Или, допустим, Петровград. Что особенно смешно, потому что от царского Петрограда это название совсем недалеко.

И был бы у нас не марксизм-ленинизм, а марксизм-петровизм. Или марксизм-тулинизм. Или даже марксизм-ильинизм.

Вот где он, спящий гротеск. Соединяет несоединимое, вносит фантастический элемент, ломает нашу привычную картину мира.

Помните, как было у Александра Твардовского? В стихотворении «Ленин и печник».

«Припугнуть еще желая: — Как фамилия? — кричит. Тот вздохнул, пожал плечами, Лысый, ростом невелик. — Ленин, — просто отвечает. — Ленин! — Тут и сел старик».

Если бы Лев Толстой взял для своего Левина фамилию Ленин, то бабочка у Брэдбери в прошлом сломала бы свое розовое крыло и диалог этот у Твардовского звучал бы несколько иначе.

«— Тулин, — просто отвечает. — Тулин! — Тут и сел старик».

Вот это и есть настоящий гротеск.