Бездельники и алмазы: вымирающий вид

Лентяй — вымирающий тип горожанина. Человек, одаренный способностью к праздному времяпровождению, должен быть занесен в Красную книгу городской фауны, если бы такая существовала. Уныло скроллить телефончик умеют не только лишь все, а проводить время в праздности — удел немногих.

Встретить бездельника редкая удача. И я за ним охочусь как энтомологи за редкими жуками. То есть встречу — набрасываюсь и сажаю «на карандаш», как на булавку.

Где вымирающий вид чувствует себя более-менее в безопасности — городские кофейни. И то не во всех. Почему-то, в большинстве заведений люди не засиживаются, не остаются подолгу, а забегут, почти на ходу хлопнут «рюмку» капучины и уносятся ветром обратно в уличное море. Где немедленно тонут.

И тут мне необыкновенно повезло. Я нашел место, кофейню с бездельниками. Люди здесь останавливали время, растягивали его с помощью кофе, бутербродов, книг и разговоров. Внешне — ничего особенного. И внутренне — как везде. Цены — конские. Закуска — без фантазии. Столиков едва с десяток наберется. На стенах неоновые чашки, из чашек торчат неоновые ноги. Типа — человеческие. Типа — утонули в кофе.

Главное архитектурное достоинство — окна — от пола до потолка. Когда то, в древле-советские времена, в 60–70-х годах, это была витрина продовольственного или хозяйственного магазина на первом этаже жилого дома. Вид на улицу — Хорошевское шоссе. Ни о чем.

Но истинное празднолюбие, бездеятельная созерцательность, не требует для себя спецусловий. Кофе, хлеб и «не подходите, не мешайте».

Барышне было на вид лет 25. Худенькая, если не сказать тщедушная, тростиночка с качественным маникюром, зато на голове какой-то бардак, разоренное гнездо из волос и подстреленная челка. Но, может быть, так и задумывалось? На плечах для тепла клетчатый палантин дымчатого цвета. В руках книжка. Она читала «Три товарища» Эриха Марии Ремарка.

И потому как двигались, не отрываясь от страниц, ее глаза или, наоборот, как отрывались они от страниц и подолгу, бесцельно, равнодушно, стеклянно смотрели в окно на плывущую Москву, я понимал — нашего полку человек. Никакой Москвы нет, нет и реальности середины рабочего дня декабря 2025 года, а есть Берлин 1928 года, какие-нибудь штрассе, платце, ундер ден липен, мокрый асфальт и бесконечные разговоры под кофе, ром и кальвадос. Тот еще сборник напитков грез.

Читающий человек — это вопиющий образец бесполезности. Мало того, что он не приносит обществу никакой видимой пользы, так еще и чувствует себя беззаботно свободным. И умудряется передать ощущение беззаботности и свободы окружающим.

Барышня за два часа лишь однажды поднялась со своего места, постояла у окна, кутаясь в свой палантин, подошла к полке с книгами для общего чтения. Рассеяно взяла в руки книжицу с цветастой обложкой, какая-нибудь коуче-мерзость, прошелестела страницами, положила обратно на полку. Это был не ее мир. И вернулась к кофе и Ремарку, кальвадос в уме.

Ровно напротив нее, но за колонной сидела еще одна барышня — книго-чайка. Чуть постарше, в светло-зеленом свитере с отворотом, темно-зеленой брошью в серебряной оправе на левой стороне, под ключицей. Она читала что-то в компе и лицо ее непроизвольно менялось. В нем прочитанное отображалось, как в зеркале. Она читала что-то очень нелегкое, неразвлекающее, требовавшее погружения.

И она погружалась на моих глазах в несуществующую, «книжную» глубину. Лицо ее осунулось, побледнело, скулы проступили вперед, а глаза отяжелели. Что она читала, никогда не узнать. Я подглядывал за чьей-то невидимой драмой и одновременно боялся и очень хотел увидеть, как из этих наполненных буквами и смыслами глаз прольются живые слезы — душа явит себя. Но не увидел. Она захлопнула комп, как дверь в свою внутреннюю комнату.

В тот же момент я услышал за спиной голос. Голос читал текст.

— Сегодня 25 декабря. Ровно год назад, в этот же день, после тренировки, мы сидели с тобой в «Дилижансе», пили кофе, а потом поехали в аэропорт и опоздали на рейс. Помнишь, как мы смотрели в окно на самолет до Дели, улетавший без нас? И сейчас я здесь, пью кофе после тренировки и собираюсь ехать к Матильде. Только ты где-то на другой стороне мира, как на темной стороне Луны.

Это была страница из дневника. Не сомневаюсь, текст был написан только что. И автор — женщина, которая сидела ко мне спиной, за низеньким журнальным столиком, скрючившись над открытым планшетом. Лица ее я видеть не мог. Она читала кому-то по телефону свой дневник. Совсем не смущаясь тем, что окружающие ее отлично слышат. А может быть, в этом она видела какой-то смысл?

Вот тогда я понял, что попал в прекрасное заколдованное место, где люди скидывают маски, выпрыгивают из скорлупок и остаются как есть — живыми и беззащитными, как яичные желтки. Я сидел ровно посередине узкого зала — бывшей магазинной витрины. Несколько колонн разделяли его на две части с углами и закутками, в которых прятались столики. И безо всяких усилий со своей стороны я слышал, о чем разговаривали люди.

Подслушивать — грех? А пялиться в окна незашторенных квартир — грех? А наблюдать, как кошка охотится на беспечного воробья, и не помочь ему спастись? Обойдем эти вопросы темной стороной Луны.

Когда «писательница» ушла, ее место заняла парочка молодых людей — парень и девушка. Даже не обладая сверхспособностями, я абсолютно точно знаю, откуда они взялись. Из общежития Академии им. Гнесиных. В других местах поблизости подобные разговоры в принципе не могли бы вестись.

Молодой человек дул в уши своей спутнице буквально следующее:

— Хейфиц играл «Чакону» Баха. Не помню, какого лохматого года запись. Это было страшно слушать. Именно страшно. Мне кажется, я пережил гипноз. Было ощущение, что я не просто слушаю, а физически двигаюсь вслед звуку. Вначале я смотрел на его лицо и ничего не мог прочитать. Совершенно бесстрастное, как у мертвеца, ни один мускул не дрогнет. И я думал — или он ничего не чувствует или, наоборот, находится в каком-то смертельном напряжении. Когда сосредоточенность и внимание на грани возможного. Так и есть. Меня осенило. Он играл музыку, которая поднимала его на высоту, понимаешь? Бах — это всегда высота, поднявшись, он шел как паркурщики или трейсеры между высотными зданиями. Только вместо каната скрипичная струна.

— Романтик ты, Семёнов. — отозвалась слушавшая его девушка.

— Я не романтик! — обиделся романтик Семёнов, — я же тебе говорю, это — гипноз. Ты чувствуешь то, что в нормальной жизни никогда не испытываешь. Сначала — страх за Хейфица, его напряжение тебе передается. А потом вдруг обнаруживаешь, что ты тоже идешь по этой же самой струне, вслед за скрипкой, звуком, вслед за канатоходцем! Он тебя ведет. Представляешь?! Это полный пипец.

— Семёнов, ты явно перезанимался. Прими ванну с ромашкой, — говорил насмешливый голос.

— Я бы принял, — ответствовал Семёнов, — но в общаге нету ванн. И ромашек тоже нет. А потом, я закончу мысль, Хейфиц, зараза, куда-то исчезает, вернее, он словно оказывается где-то сбоку, наблюдает за тобой со стороны. А ты остаешься на высоте совершенно один. И тебе надо дойти до безопасного места. И единственный вариант не упасть, не разбиться — это продолжать слушать «Чакону» с таким же вниманием, словно держишься руками, зубами за струну. Охренительное ощущение.

— Чем гипноз закончился? — спросила девушка.

— Он просто кончился, — ответил Семенов. — «Чакона» кончилась. И я стою, как лимон выжатый, и думаю, вот это послушал Баха. С риском для жизни. Чуть не умер.

Читательница Ремарка наконец покинула свой столик, одевшись в пальто, палантином, как платком, укрыла голову и плечи. Ее место незамедлительно заняла неожиданная компания — три священника. Три таких немаленьких, прямо скажем, внушительно-бегемотистых дядьки. Они с трудом поместились за столиком. Бороды, зимние скуфейки, тяжелые пальто с широкими рукавами. Благообразие и благочиние.

Но пробыли они совсем недолго, один из них рассказывал историю про известного им батюшку, который занимался тюремным служением. И пользовался известным уважением среди «насельников» исправительного учреждения. Уважение было настолько весомым, что:

— Как-то приходит к нему делегация сидельцев и просит посвятить одного человечка. Отец Андрей не понял, спрашивает, покрестить кого-то? А те ему — да как угодно называйте, сделайте, как у вас принято. А что сделать-то? Ему говорят: есть у нас человек, которого воры назначали смотрящим на колонию. За порядком, понятиями, общаком и прочее. Надо его посвятить. Или как там у вас это называется?

— А как у нас это называется?

— Вот и отец Андрей задумался: что ему делать? Ведь не просто же они к нему пришли, а проявили уважение к его работе среди сидельцев. Они его в авторитеты записали, в другом, параллельном мире. В конце концов отец Андрей вышел из положения. Придумал чин поставления во смотрящего. По примеру хиротесии.

— Он посвятил его во чтеца?

— Именно. С соблюдением почти всех канонических правил. Лет сидельцу, очевидно, было больше пятнадцати, читать он точно умел. Отличался ли благочестием — сказать затруднительно, но службы посещал, а среди своих пользовался безусловным уважением.

— И наступил в тюрьме мир. Аксиос! — пробасил один из священников.

За окном стемнело. Троллейбусы в алмазных гирляндах плыли в сумерках. Две девушки за моей спиной разговаривали на животрепещущую тему — о сумерках и бриллиантах.

Одна другой говорила: меня только сжечь. Но пепел никуда не развеивать, в моей семье бережливость всегда была в чести. А положить в кубышку керамическую и закопать.

— Зачем? — спрашивала ее собеседница.

— Затем, чтобы будущие археологи нашли и изучали.

— Что можно изучать в твоем пепле, Ершова? Надо снабдить кубышку сопроводительной информацией. Что-нибудь интригующее. Чтоб было над чем думать. Например: здесь лежит Ершова — bad girl. Или вот еще лучше: здесь лежит Ершова, которая бухала.

— Но есть и другая идея, — заметила Ершова, — ты сейчас умничать перестанешь и обзавидуешься. Что такое пепел?

— Это прах.

— Я про химический состав. Чистейший углерод. А из углерода что выращивают?

— Не знаю… микрозелень?

— Ты дура необразованная — из углерода в лабораториях сейчас выращивают бриллианты — лучших друзей девушек. И они ничем не отличаются от природных, выкопанных где-то там в Африке.

— Нифигасе! И что ты хочешь?

— Чтоб из моего праха вырастили алмаз. И его ктонить купил за бешеные деньги. Что — сьела?!

— Я сомневаюсь, Ершова, что найдется хоть одна дура, которая захочет носить тебя в собственном ухе.

— А ты? — спросила Ершова и голос ее слегка дрогнул. — Даже ты не захочешь?

— Ладно, — согласилась подруга, — но с 90-процентной скидкой.

И обе заржали так, что одна неоновая нога, торчавшая из неоновой кофейной чашки, замерцала и погасла.