Приключения рядового Петра Бибихина в тылу, на фронте и много ещё где

— Завалили наши Бабу-ягу-то! — с горечью произнес рядовой срочной службы Петр Бибихин.

Пес по кличке Стеклянный открыл глаза и уставился на Бибихина. «Это какую Бабу-ягу, — подумал пес, — из Ружаловки? Я знал там семейку, мать и дочь, торговавших дрянью, от которой люди ходили на четырех лапах и лаяли. Какую завалили, старую или молодую? Впрочем, ни одну из них не жаль».

Пес зевнул.

Вообще-то разговаривать солдату срочнику Бибихину было не с кем.

Напарник, рядовой по фамилии Кулич, дрых в караулке на первом этаже, и на крыше ПВН (пункт воздушного наблюдения) Бибихин был один. Если не считать Стеклянного, черного неба, звезд, рассыпанных над степью в невообразимом количестве и пулемета «Стрела» на турели.

Стояла тихая и теплая, мягкая и мирная оскольско-белгородская ночь. В осеннем воздухе пахло прелой травой, желтое, сухое былье лежало на земле, словно мокрое белье, прибитое и приглаженное дождями.

Войной не пахло, она была далеко, «ленточка» начиналась километров в шестнадцати, если по воздуху. Но солдату Бибихину было грустно.

Пускай весь мир окончательно свихнулся, но тебе двадцать лет, ты здоров, армейская лямка вот-вот уже закончится, ты служишь все лето и осень в батальоне противодействия БПЛА, и железные птицы летают бомбить Воронеж и Белгород почти каждую ночь, а ты не сбил еще ни одной вражеской птицы — в голову сами собой приползают гадские мысли: как ты будешь рассказывать на гражданке о своих военных подвигах?

Чем ты занимался после учебки? Осла начёсывал? Где твои беды, победы, слава и трофеи?

Видимо, все ништяки достанутся второй роте и другим башням-ПВН, где бензиновые фпв-ешки летают стаями, а парни из его батальона отстреливают по два боекомплекта за ночь. Сообщение про сбитую «Бабу-ягу» он прочел во взводном чате. И от досады швырнул телефон под стол.

«Во, дурак! — подумал пес Стеклянный, который не умел читать чужих мыслей, но хорошо разбирался в людях. — Не ты ли еще вчера выл на луну о том, что самый везучий солдат в истории русской армии служит в третьей роте энского батальона и зовут его Петя Бибихин по прозвищу Джон-МильтОн?»

Кличку Стеклянный пес получил здесь, на башне, куда он прибегал из соседнего поселка подкормиться (в поселке его никто и не думал награждать именем собственным). Кто-то из солдат заметил особенный, не очень собачий взгляд у пса — прозрачный и неподвижный, как хрустальное стеклышко, в котором отражается свет.

Всякий раз, когда пес задумывался, у него случался такой философско-отстраненный взгляд. А задумывался Стеклянный удивительно часто. Даже чаще, чем рядовой Кулич, между прочим, который утверждал, что земля не круглая, а плоская и стоит на трех слонах.

Как и всякий уважающий себя дворовый пес Стеклянный не умел врать.

Про Землю он ничего не мог сказать определенного. И вполне бы смог согласиться с Куличем потому, что сколько не бегал он по окрестностям, нигде степная оскольская земля не закруглялась, а, наоборот, была как стол, на котором овраги и холмы монотонно перетекали один в другое.

Рядовые Бибихин и Кулич заступили на боевое дежурство двое суток назад. Им оставалось дождаться утра. В 6 утра приходила смена. За время дежурства происшествий и боестолкновений не случилось. У парней закончился сухой паек, и они собирались поджарить на костре сусликов, но сделать этого не могли по причине отсутствия у них охотничьих навыков.

А суслики не дураки, сами себя не подставляли и в шашлыки не навязывались.

И вот в этот тихий ночной момент Петр Бибихин посмотрел на пса Стеклянного и произнес:

— Иди-ка сюда, Шелудивый.

Стеклянный давно привык, что люди награждали его обидными кличками, одна глупее другой. Но это свидетельствовало скорее о скудости ума человеческого.

Степной пес своим умом дошел до мысли, что чувство превосходства — самое бесполезное из чувств, которое можно было в себе найти. Кусок сала с чувством превосходства не выпросишь, не получишь. Его зарабатывают взглядом и тремором хвоста на минималках.

В уме пес и так знал, что в очень многих житейских случаях он человека превосходит. Но никогда этого не демонстрировал. «Врожденная интеллегентность», скромно размышлял Стеклянный, и осторожно подполз к солдату.

Тот почесал пса за ухом, потрепал заросшую морду, вытащил два репья из шерсти на боку и сказал:

— Все-таки жизнь — охренительная штука!

И замолчал.

— Молодо-зелено, — подумал пес. — Тоже мне новость.

— Я столько за этот год пережил, — продолжал Бибихин говорить с собакой. — Что обо мне нужно книгу писать. Кино снимать. Мне везло всю дорогу. Немыслимо. Ничего не поделаешь, похоже, я избранный.

— Ну, все, — подумал пес. — Сейчас начнется.

— При этом, если положить руку на сердце, — продолжал Бибихин. — У меня же всё идет через жопу! И продолжается сейчас. Что ни возьми, а я везде дурак. Но меня это устраивает. Если честно. Стабильность и уверенность. Минимум риска и масса возможностей.

Взять, к примеру, Аллу. Вот какого рожна я с ней расстался? Нормально так общались и все такое. И тут я решил, что если идти в армию, то ей ждать меня совершенно не обязательно. То есть обязательно не ждать! Потому что я бы тогда себя считал ее должником. А мне этого совсем не хотелось. Мне вот не нужно, чтобы она жертвой себя чувствовала.

Бибихин задумался.

— Блин. А все равно так и получилось. Ждала бы — жертвовала собой. Расстались — жертва моего мужского эгоизма. Чтобы мы ни делали, всегда страдают женщины. Ну ладно, не будем, это отдельная ветвь моего повествования.

— Однако, — подумал пес Стеклянный, — мы похожи. Видимо, кобелиная доля такая. Они терпят, а мы…

— И какой не возьми эпизод, все будет с подвыподпертом. — Задумчиво произнес Бибихин, удивляясь, какое слово вспомнил умное впервые за год армейской службы. — Скажу тебе, брат Стеклянный, так: я в армию пошел, чтобы двух зайцев убить. А убил, пожалуй, больше.

— И ни одной птицы, — едко подумал пес.

— Все началось с ошибки. То есть мысль была здравая, но вышла она боком. Армия была для меня чем-то фиолетовым. Я знал, если люди не поступают в вузы, они отправляются в армию. Ну, и я бы пошел.

Но тут случился февраль 22 года, и пошли всякие новости про срочников под Киевом, и мне резко расхотелось так думать. Насчет поступления я решил перестраховаться. Документы подавал в Плехановку сразу на несколько факультетов, в том числе на менеджмент. И вот с последнего мне звонят и говорят, мол, по баллам на бюджет не проходите, Петр Андреевич, предлагаем большую скидку на платном.

Я подумал и решил — не вариант. И отказался.

Кроме Плехановки еще в несколько вузов, на социологию. И только в Тимирязевку — на странное направление, о котором ничего не знал. Какое-то профессиональное обучение в скобочках по отраслям.

И вот оттуда звонят и говорят, что сто пудов проходите на бюджет. А я такой —Тимирязевка — это ж ерунда полная. Зато рядом с домом, через дорогу, можно сказать. Не вариант.

Сижу жду, смотрю, что со списками поступающих происходит в РГГУ. Я в том списке висел первым. До шести вечера. А потом как корова слизала. Набежало вдруг человек пятнадцать 300-балльников, а у одного и 305.

То есть народец, у которого по четыре головы и четыре мозга, а у меня одна. И та больше по пельменям. И уехал РГГУ на моих глазах да без меня.

Короче в последний день, да за два часа до закрытия, остался я с одной только Тимирязевкой в кармане как с копейкой нищий. Поступил и сразу же понял, что не туда. Совсем не туда. То есть настолько скучно, нудно и не про меня, что хоть волком вой.

Кстати, ты, дурошлёп, выл когда-нибудь на луну как волк? А с волками ты встречался, кстати? Есть тут у вас волки?

Стеклянный вздрогнул.

Выл он частенько. От голода. Но чаще от общей неустроенности жизни. Ведь ни кола, ни двора у него не было. В приличной конуре собачьей ни разу не ночевал.

Жизнь он вел самую что ни на есть собачью, блудную, горькую. Вопрос задел самолюбие пса. Разве не видно, что горемыка лежал перед разговорчивым солдатом Бибихиным? И можно же было как-то поделикатнее, нет?

«Я слушаю ваши человечьи бредни молча и колкостей не отпускаю», — подумал пес.

Он встряхнулся и хотел было с гордо поднятой головой и задранным хвостом самоудалиться, выпилиться из беседы, но вспомнил, что пришел сюда подкормиться, а не важничать. Поэтому, по обыкновению, уши прижал и хвост приопустил как флажок.

Но не позорно, до самых интимных мест, а наполовину, и осторожно отошел в угол.

— Ты чего это? — спросил срочник Бибихин, — блохи закусали?

— Ага, блохи, — подумал пес и для пущей верности впился зубами себе в бочину.

— Пусть думают, что хотят, лишь бы колбасой поделился.

— Короче, я, конечно, насовершал кучу мелких ошибок, приведших к известному результату. — Продолжал Петр Бибихин. — Потому что решил — с армией нельзя рисковать. С ней и шутить-то нельзя. Кто в армии служил… сам знаешь, в цирке не смеется. А соломку стелет. Риски уменьшил, снизил и выигрыши. Так примерно я думал про свой вуз. Четыре года отсрочки. Но тоска была смертная. Учиться неинтересно, работать не получается, штаны протираю. И что делать? И тут прозвенел первый звоночек.

Бибихин поднял голову и посмотрел в черное небо. Ему показалось, что-то тихо прожужжало в воздухе.

«Комары», — подумал Стеклянный и тоже задрал голову к черной звездной простыне.

— Как-то в обед приготовил я себе пельменей с бульончиком и сметаной и сидел, выбирал, какой видос прикольный посмотреть. И тут звонок натурально в дверь. Я смотрю в глазок, а там люди в форме.

Я и не подумал ничего, к нам часто полицейские звонят. Мы на первом этаже, а над нами семейка неблагополучная. Открываю, а они мне: Петр Андреевич Бибихин? Да. Документы покажите. Протягиваю паспорт.

А они вырывают из рук и говорят: «Петр Андреич, вы в федеральном розыске за уклонение от несения военной службы. Едем в военкомат, одевайтесь». А я такой спокойный, у меня ж все документы в порядке.

Но пельмени в бульоне остывают, а тут федеральный розыск! Я брату сказал, маме не говори, я все сам разрулю, поеду в тюрьме посижу немного.

Короче, уехал, в машине с ними шутил, интересовался, сколько отщепенцев наловили и тяжело ли работать. И тут им звонок, и кто-то говорит, что они со мной ошиблись и не за того приняли, и велели немедля отпустить. Прямо на шоссе и выгнали, нет, чтоб как люди — обратно до дома довезти и извиниться. Пока вернулся, пельмени размокли и пришлось выбросить.

«Пельмени можно и холодными есть», — с горечью подумал пес. Он всегда страдал о любой упущенной возможности. Даже если эта возможность была не его.

— Короче, армия напоминала о себе, приглядывала за мной как Старший Брат. Мы неминуемо должны были встретиться. — Бибихин задумался. В черном, забрызганном звездами небе судьба рисовалась солдату загадочной, непредсказуемой, но вполне счастливой. Он посмотрел на Стеклянного. — Ты не задолбался меня слушать, псина?

— Ни в ком случае, — подумал пес. — Я весь внимание. Банка тушенки, вижу, закатилась под снарядный ящик. Могу вытащить, поделишься, воин?

— После этого случая во мне поселилась тревога. — Продолжал Бибихин. — Я вдруг понял, насколько жизнь непредсказуема и рубит с плеча не глядя. И тут меня мысль ошпарила. Почему бы не вышибить клин клином? А не отправиться ли мне в армию самому, без беготни и отсрочек, без ерундопелей и прочих люлей с тревогой в пятой точке?

Представляешь, Стеклянный, мне мама это предложила. И я такой, правда, — отслужить и свободен! И никакого страха, и в любой вуз пересдавай сколько угодно раз.

И вот в начале марта я пришел в свой районный военкомат и честно им говорю: не хочу помереть на военной службе. Какие будут предложения? Куды бечь, чтобы выжить и достойно время провести? А они: никуда не нужно бечь, Петр Андреевич. Идите к нам в парадные войска, у вас рост подходит для Преображенского полка.

Или, еще лучше, сдавайте экзамен на водителя военного грузовика. Я подумал и решил, что жизненного опыта каблуками Красную площадь утюжить немного, а вот грузовики — тема. И я пошел в ДОСААФ с представлением от военкомата на водителя военного КамАЗа. Отучился, экзамен сдал с первого раза.

Только, ешкин кот, экзамены переносились несколько раз из-за разных идиотов, которые плохо учились, поэтому в весенний призыв я не попал. Кому сказать, вот придурок, который в армию стремился всеми силами и не попал?!

На работу устроился и даже перепоступил в РГГУ на рекламу, на вечерний факультет. И вот там, скажу тебе друг Стеклянный, было мне адски хорошо. Потому что интересно и все на английском языке. У меня к языкам склонность, люблю я это дело.

А на потоке со мной 12 девчонок, и все на английском щебечут. Среда по кайфу. Мне в армию опять расхотелось уходить. Да ничего не поделаешь. Три месяца покайфовал, а на 5 ноября повестка. За две недели до прекратил в институт ходить.

Три раза напился с пацанами. А потом сел ютупчик смотреть, как правильно подготовиться к отправке в армию, чтобы выжить. Собрал все мыльно-рыльное и, чтобы не умереть от скуки, взял две книжки.

Первую не помню, фантастика какая-то. А вторая… — Бибихин поднялся с ящика, на котором сидел, и продолжил свою речь обращаясь к звездам и травам неуместно-торжественным штилем. — Леди и джентльмены, вашему вниманию предлагается бессмертная поэма знаменитого английского поэта, младшего современника Шекспира сэра Джона Мильтона. «Потерянный рай».

На языке оригинала, то есть на староанглийском. На гражданке ее прочесть невозможно по причине страшной скукотищи. А здесь, в армии, зашло так, что я сейчас…

И к величайшему изумлению пса Стеклянного рядовой Бибихин, мало того что ростом был 191 см, взобрался на парапет, чтобы еще к небу ближе стать, задрал голову вверх и заголосил не своим голосом:

— Что это с ним? — смутился степной пес. — Вроде и не пьяный. Здесь с этим строго. Риск получить сапогом по ребрам отсутствует. В отличие от нашего поселка, где любая пьяная сволочь норовит тебе хребет сломать. Но что это было?!

Бибихин читал на староанглийском и испытывал какой-то детский, щенячий восторг.

Он думал о том, что в этом старооскольском воздухе, может быть, и скорее всего, ни разу не звучал поэтический английский язык XVII века. И что это, по сути, событие степного масштаба. А он, Петя Бибихин, москвич, медалист олимпиад по английскому языку, тот самый первый человек, первопроходчик, переносчик культуры, гагарин-гейт.

И что? Будь его воля, он и дальше бы голосил про рай и ад, но больше наизусть не помнил. А книжка болталась где-то в бауле, в располаге.

Конец первой части.