Приключения рядового Петра Бибихина в тылу, на фронте и много еще где, ч. 3

— Здесь-то я армию и полюбил! — признался рядовой срочной службы Петр Бибихин псу по кличке Стеклянный.

Солдат и собака несли караульную службу на крыше поста воздушного наблюдения. Башня грозно-одиноко торчала посреди зимней степи. Внутри башни дрых без задних ног рядовой Кулич.

Ночь выдалась тихая, очень тихая, слишком тихая. Оперативная обстановка не давала причин для беспокойства. На радаре ни одной зеленой точки — вражеской «птицы».

Радиостанции молчали, и только однажды хриплый голос требовал выйти Бибихина на связь ради проверки той самой связи.

«Они всё время говорят про любовь, — подумал Стеклянный. — Всё время чего-то этой любовью измеряют и проверяют. А в практическом аспекте как они ее используют? Точно так же как и мы, не больше и не чаще».

— Сам от себя в шоке, но это так, — продолжал развивать свою мысль рядовой Бибихин. — Те полгода, что я здесь, я же другой человек. Утром просыпаюсь и думаю: жизнь — огонь. Я самый везучий солдат Российской армии. Уже дважды мог ласты склеить и не склеил. Пуще смерти боялся под Белгород попасть и попал. Пугали, что закидают нас гранатами с фпивишек, а я тут с тобой. Стекло, чилю и на звезды смотрю как на родные.

Пускай за рулем КамАЗа сидел один раз, ну и что? Зато Россию глубинную увидел, к простым людям стал ближе, хоть в глаза им посмотрел, и главное…

Бибихин многозначительно умолк.

— Никакой власти надо мной сейчас не стоит, не висит и не жалит.

Это было абсолютной правдой. Петя Бибихин пришел к неожиданному выводу, можно сказать, открытию — такое грандиозное ощущение личной свободы никогда ранее он не испытывал.

— Стоило только вырваться из учебки — и я ведь больше не болел, не чихнул ни разу. И всё время был при деле. Как привезли в батальон обеспечения, а потом в роту противодействия БПЛА, так и не помню, чтобы я дурака валял. Всё время что-то делали, строили, ремонтировали, крутились, возили, таскали, грузили и проч. И офицеры толковые, и парни нормальные, и дело живое, из пулемета стрелял. И кормят просто на убой. По три порции жру, прыщи уже повылезали от неумеренности.

«Злости моей не хватает, — подумал пес. — Три порции он жрет, в три горла, а тут некоторые по три дня с пустым брюхом бегают. Да что б тебе твои прыщи приснились!»

— И горячая вода есть каждый день, — закончил Бибихин. — 15 рублей в месяц платят, корочка ветерана боевых действий по окончании службы меня ждет. Что еще можно желать?

«Вразумления! — подумал с горечью пес. — Чтобы тебе на голову что-нибудь упало тяжелое, но не смертельное».

— Утро уже скоро, — задумчиво произнес Бибихин. — И мне скоро домой уезжать. А по большому счету, положа руку на сердце…

Он запустил руку в спутанную холку Стеклянного и почесал тому спину.

— Воевал ли я? Защитил ли Родину? Друг ситный, Стекляшкин, у тебя такая морда умная, словно ты всё понимаешь.

«Видимо, это проявление нежности, — разочарованно подумал пес. — Видимо, я должен разнежиться и произнести что-то вроде «доброе слово и кошке приятно». Перетопчется».

Он вздохнул и выгнул спину, дрожа задними лапами. Подостыл, лежа без движения на бетонной крыше.

Бибихин посмотрел на часы и произнес:

— Пойду, что ли, Кулича будить. Его время наступает.

Бибихин только начал спускаться по лестнице, когда услышал знакомый звук. Где-то недалеко запустилась маленькая газонокосилка. В пять утра? Зимой? Косилка? Звук быстро приближался, не по земле, а по небу. Бибихин вспомнил, что оставил автомат в дальнем углу башни.

Он был в каске, бронежилете, но безоружный. И звук был слишком близко. Он крутил головой во все стороны, пытаясь увидеть в темноте «птицу», и словно примерз к поручням лестницы.

— Чо за хрень?! — тихо произнес он.

И увидел, как серая тень метнулась на два часа и исчезла. Бибихин слетел с лестницы вниз, ударился обо что-то, но боли не почувствовал. Вскочил как ошпаренный и метнулся за угол и прижался спиной к стене.

Ему надо было забежать внутрь башни, там было безопасно. Но для этого требовалось обежать башню вокруг. А с какой стороны прилетит «птица», он, конечно, знать не мог.

«Рвануть в степь? — пришло в голову. — Далеко не убежишь».

И от страха стало тошно. Только что было всё так хорошо, легко, тихо, на звезды смотрел.

А теперь всё куда-то пропало, только ночь как черная яма, в которую попал и проваливаешься. Он хотел крикнуть Кулича на помощь, но не стал этого делать.

Звук застрял в горле. И он вспомнил, что напарник его всегда спит в наушниках, под музыку, и не мог ничего услышать.

Пес Стеклянный за последние четыре года много раз слышал звук летающих «газонокосилок». Но по опыту знал, что собакам эти железные птицы почти не страшны.

Люди их боялись, как огня. И прятались в любые щели, когда они прилетали. Он видел их в поселке. Он даже думал, что люди запускают их ради удовольствия покошмарить других людей. Как петарды на праздники. Правда, петарды шумно и бестолково взрывались в небе и, если не считать грохота и свиста, режущего тонкий собачий слух, не причиняли никому вреда.

А эти, когда падали, взрывали стены и крыши, поднимая в воздух фонтаном весь нажитый людьми скарб. «Правда, потом, нашему брату было чем поживиться, — вспомнил пес.

Однажды Стеклянный видел, как взлетела на небо цистерна с топливом и пламя в одну секунду обняло полнеба. Вот это было страшно.

Он встал и принюхался. Отчетливо пахло бензином.

Бибихин медленно двигался вдоль стены. Никакого плана действий у него не было. Но стоять и ждать казалось еще хуже. «Это я смерти жду?» — подумал он. Дойдя до угла, он опустился на корточки и осторожно высунул голову. Эта сторона башни освещалась луной, и земля перед ней тоже была как на ладони.

Сердце колотилось, в голове же было пусто как в стеклянной банке. Бибихин рванул вперед, за углом, в темноте нащупал дверь и дернул ручку на себя с такой силой, что чуть не вырвал ее с корнем. Дверь захлопнулась, а он упал на пол и пролежал так долгих минуты две, приходя в себя. Он услышал стрекот, фэпевешка кружила над башней.

— Кулич, ты спишь? Проснись, дубина, нас атакуют! — крикнул Петр.

Но ответа не последовало. Кулич даже не шелохнулся.

— Вставай, идиот! — заорал Бибихин, одним прыжком подскочил к кровати и обнаружил, что она пуста. Кулича в кровати не обнаружилось. Он исчез.

Рядовой срочной службы Семен Кулич отличался редкостным умением спать в любых положениях и обстоятельствах. Сон для него был универсальным средством реагирования на стресс, волнение и проч. неприятности. Он мог спать утром, днем, вечером, после завтрака, после обеда, и само собой ночью, не испытывая при этом никакого внутреннего дискомфорта.

Просыпался Кулич относительно бодрым. Но и три часа спустя мог опять прикорнуть, задремать, задрушлять как ни в чем не бывало. Солдат спит, служба идет — эти скрижали могли быть высечены на лбу рядового Кулича золотыми буквами.

Если бы в армии проходили соревнования по быстрому засыпанию и самому продолжительному сну в течение суток, Семен Кулич стал бы рекордсменом и главным героем какого-нибудь телевизионного шоу.

В ту ночь, сдав смену Бибихину, Кулич перед тем, как заснуть, надулся молока, которое принесли из Кружалихи добрые женщины для воинов-пэвэошников. Поэтому, часа через три мочевой пузырь дал о себе знать — затрещал по швам. Кулич, не просыпаясь, встал, обулся голыми ногами в берцы, и, приоткрыв полглаза потащился в уборную.

Беспроводные наушники так и сидели у него в ушах как затычки. Сооружение малой архитектурной формы типа «сортир» располагалось примерно метрах в двадцати от ПВН. Именно этим обстоятельством и объяснялось отсутствие солдата-срочника, обнаруженное другим солдатом-срочником.

Дрон жужжал где-то за стеной. Бибихин был уверен, что «охотник» будет терпеливо ждать момента, чтобы убить наверняка. И он понимал, что жертвой, скорее всего, будет уже не он, москвич и медалист Петя Бибихин, а незадачливый соня и растяпа из Бугульмы Семен Кулич.

Бибихин подошел к двери и, не понимая зачем он это делает, открыл ее. Дрон висел прямо напротив — полтора метра, не больше. Бибихин толкнул дверь и отшатнулся.

В этот момент рядовой Кулич открыл дверь сортира и ступил на вытоптанную между зданиями дорожку. Он не слышал и не видел, как дрон развернулся и полетел в его сторону.

Пес по кличке Стеклянный не изведал в своей собачьей жизни никакой привязанности. О любви он имел смутные представления бродячего пса, который неоднократно таскался в собачьих свадьбах. Не будучи выдающейся особью, дрался за самку с такими же, как он, претендентами.

Что-то приятное, секундное от встреч с самкой ему перепадало, но чаще приходилось отлеживаться в лопухах и зализывать раны. Именно в такие моменты Стеклянный начинал задумываться над своей жизнью.

И не то, чтобы страдать от одиночества, но удивляться.

Раненый, побитый и голодный, очевидно никому не нужный на всей земле, он вдруг с особенной ясностью чувствовал, каким невообразимым даже для него количеством запахов пахнет эта земля, — луговая трава, дороги, по которым ездили машины, цветы, с которых летела пыльца, листья, что бесшумно падали с деревьев и соединялись с мокрой осенней грязью.

Но особенно его изумляли прозрачные корочки ледяной слюды, которыми покрывались лужи в ночные заморозки.

Как это происходило, он не понимал. Но чтобы напиться, ему нужно было надавить на слюду носом или лапой, слюда трещала, лопалась и из-под нее бежала необыкновенно вкусная, холодная и не имевшая горького привкуса лужная вода.

Ночью, в темноте, он видел в пять раз лучше человека. Поэтому ему не составляло труда следить, как стрекочущий дрон перемещался над башней, или прятался в траве.

Стеклянный видел сверху суетливую беготню Бибихина и как сонный Кулич шлепал по доскам к туалету, сминая задники берцев, не натянутых до конца. «Птицы» вызывали в нем тревогу. Наверное, потому что пахло от них стойким, раздражающе сильным запахом. То ли опасность, то ли добыча.

И поэтому, когда железная птица полетела к солдату, бродячий пес прыгнул с крыши, повинуясь внезапному, безотчетному чувству, что именно так и надо было сделать. В прыжке он накрыл дрон брюхом, и он взорвался под ним.

Солдаты Петр Бибихин и Семен Кулич стояли, молча склонившись над псом. Стеклянный погиб, еще не коснувшись земли. Но и минуту спустя, и две, и три, и вечно глаза его остались открытыми, и в свете тусклого налобного фонарика они продолжали смотреть на мир задумчиво, умно-отстраненно, и свет отражался в прозрачном хрустальном стеклышке.