Последний совестный судья. Что старец Серафим открыл помещику Мотовилову

Нижегородский помещик Николай Мотовилов принадлежал к знатной семье, которая была в родстве с домом Романовых. Он мог сделать блестящую карьеру, но отказался от нее. Николай должен был умереть молодым, однако прожил долгую жизнь. Судьбу Мотовилова перевернула единственная встреча, после которой он стал другим человеком. Ведь он встретился со святым Серафимом Саровским, который исцелил его физически и изменил духовно.

Николай Мотовилов, наследник имений в трех губерниях и трехсот душ крепостных, родился в 1809-м. В тот год Российская империя в очередной раз разгромила Швецию (по итогам этой последней русско-шведской войны Романовы получили Финляндию). Уже два года как императоры Александр I и Наполеон заключили Тильзитский мир, Французская империя считалась союзницей России, а царившая в дворянской среде галломания — любовь ко всему французскому не противоречила патриотическим чувствам.

Семью Мотовиловых от соседей отличал больший интерес к русской старине и более глубокое знакомство с православной традицией. По семейной легенде, дальним предком Мотовиловых был дворянин, который спас Дмитрия Донского на Куликовом поле. Другой предок, московский боярин XIV века Федор Иванович был родным братом Андрея Ивановича Кобылы, от которого происходили Романовы и Шереметевы.

Отец семейства, отставной гвардейский офицер Александр Мотовилов отличался не только интересом к генеалогии, но и набожностью, которая не была типична для дворян того времени. По семейной легенде, после того как Александра отвергла невеста, он хотел постричься в монахи, но ему явился покровитель рода — Николай Чудотворец, который сказал: «Не монастырь твой путь, Александр, а семейная жизнь. В супружестве с Марией, которая тебя отвергла, ты найдешь счастье. Родится сын, ты его назовешь Николаем — он будет нужен Богу». Александр Мотовилов вторично посватался — в этот раз девушка дала согласие.

Мотовилов-старший жил при Екатерине II, Павле I и Александре I, когда в дворянской среде в Петербурге, Москве и провинции хорошим тоном был либо скептицизм и атеизм (в духе французских просветителей), либо интерес к европейской мистике и масонству. Сам император Александр запретил масонские ложи лишь в 1822-м, но и после этого тайные общества продолжали существовать в аристократической среде.

Империя — победительница Наполеона воспринималась как часть ведущая держава Европы и оплот консерватизма. Но консерватизма европейского толка, в который не очень «попадала» религия, унаследованная от якобы отсталой Византии.

Православная церковь со времен Петра I превратилась «департамент духовных дел» во главе со светским чиновником — обер-прокурором Святейшего правительствующего синода. Император Всероссийский был формальным главой церкви — так же как и английский король.

Бытовая набожность сохранялась в крестьянской и купеческой среде. Да и традиции старчества и шедшие от средневековых афонских монахов практики «умной молитвы» начали возрождаться в Русской церкви в XVIII веке — это возрождение связано с именами святого из Малороссии Паисия Величковского, со святым Серафимом Саровским и с первыми старцами Оптиной пустыни близ Калуги.

Но между духовенством и дворянством было слишком много культурных и даже языковых различий. Мотовиловы с их семейными преданиями были исключением. Молодой симбирский и арзамасский помещик Николай Мотовилов до поры до времени был «нормальным» аристократом своего времени. Он учился в пансионе, которым руководил выпускник Лейпцигского университета. Готовился к поступлению в Казанский университет — что открывало возможность блестящей карьеры. Мотовилов планировал посвататься к сестре поэта Николая Языкова, друга Пушкина. В этом случае он стал бы вхож в интеллектуальную элиту того времени.

От духовных вопросов Мотовилов был очень далек, хотя и вырос в верующей семье. Позже он вспоминал: в молодости он читал, как святой XVII века Митрофан Воронежский исцелил бесноватую девушку, и думал: «Вздор! Этого быть не может!».

Жизненные планы отменила внезапная болезнь. В 22 года у Мотовилова стало быстро прогрессировать «расслабление всего тела и отнятие ног» — с точки зрения современной медицины это могло быть похоже на рассеянный склероз или на ревматизм с тяжелыми осложнениями.

Молодого человека показывали врачам. В том числе его осматривал ректор Казанского университета Карл Фукс — известный интеллектуал, «брат» симбирской ложи «Ключ к добродетели» и действительно один из лучших медиков того времени, который в том числе бесплатно лечил крестьян. Но в случае Мотовилова медицина XIX века была бессильна, а прогноз был неутешительным: смерть до 25 лет.

Мучения были так сильны, что Николай дал согласие родственникам отвезти его за сотни верст к монаху Серафиму, которого уже тогда, в конце 1830-х считали чудотворцем. Состояние молодого помещика было уже не тем, чтобы думать о comme il faut — подобающем для образованного дворянина поведении.

Николай Мотовилов впоследствии говорил и писал, что молитвы монаха Серафима его исцелили. Факт, что в 1831 году он уже мог самостоятельно ходить, а попытка перекреститься уже не вызывала нестерпимую боль. Но — как говорил сам Мотовилов — исцеление лишь подготовило его к главному событию жизни, к беседе с Серафимом Саровским. И именно об этой беседе, а не о чудесном исцелении Николай считал своим долгом рассказать современникам и потомкам.

В ноябре 1831 года старец Серафим и 22-летний Мотовилов гуляли в лесу близ «пустыни». Шел снег, но, как вспоминал ученик старца, он не чувствовал холода и сырости.

Серафим уговорил Николая присесть на срубленное дерево, а сам сел на землю.

Старец начал разговор с того, что сказал Мотовилову: Господь открыл, что Николай «в ребячестве» задавался вопросом, в чем смысл христианской жизни. Мотовилов вспомнил о том, что не нашел на этот вопрос ответа ни у родителей, ни в книгах — и признался в этом старцу.

Серафим сразу перешел к главному. Он сказал, что главная цель жизни христианина — не в молитве и постах и даже не в помощи ближним.

Без жизни в Церкви, без соблюдения нравственных правил и без добрых дел не обойтись — но это лишь «необходимые средства» для того, чтобы достичь главного — стяжания благодати Святого Духа.

Мотовилов попросил объяснить, что такое «стяжание». Слово звучало странно, ведь было похоже на «стяжательство» — накопление богатства.

Старец объяснил, исходя из собственного опыта жизни в миру, когда он был не монахом Серафимом, а нижегородским купеческим сыном Прохором Машниным.

«Ведь вы разумеете, что значит стяжание денег? — сказал монах Мотовилову. — Цель жизни мирской обыкновенных людей есть стяжание, или наживание, денег. А у дворян сверх того — получение почестей, отличий и других наград за государственные заслуги». Последняя фраза была понятнее всего для Мотовилова, ведь до болезни он рассчитывал именно на такое стяжание чинов и наград.

«Стяжание Духа Божия есть тоже капитал, но только благодатный и вечный», — объяснил Серафим.

Старец развил эту метафору духовного капитала. «Не был я еще в монастыре, мы, бывало, торговали товарами, который нам больше барыша дает», — рассказал монах и пояснил: у волжских купцов, среди которых он вырос, главным считалось не количество торговых сделок. Можно заключить лишь одну сделку, но получить с нее большой барыш.

Так же и в христианской жизни — важно не число паломничеств по святым местам, молитв или милостыней, «не в том сила, чтобы только молиться или другое какое-либо доброе дело делать». Главное — в определенный момент ощутить в своей жизни присутствие Святого Духа.

И тем более бесполезно делать добрые дела не ради Христа, а ради себя. «Мзды в жизни будущего века» это не даст, «да и в здешней жизни благодати Божией тоже не дает», сказал старец.

Можно кормить бедных, защищать слабых, жертвовать миллионы, но если это делается лишь ради самоутверждения (как бы сказали в наше время, для самореализации), это не даст духовного плода. Это лишь будет подпитывать грех гордыни.

«Как же я узнаю, что Дух Святой со мной?» — спросил Мотовилов. И тогда Серафим взял его за плечи, мысленно помолился — и произошло то, что Мотовилов запомнил на всю жизнь.

«Я взглянул в лицо его, и напал на меня еще больший благоговейный ужас. Представьте себе в середине солнца, в самой блистательной яркости его полуденных лучей, лицо человека, с вами разговаривающего, — вспоминал ученик старца. — Свет ослепительный, простирающийся далеко, на несколько сажен кругом».

В этом свете Мотовилов почувствовал необыкновенную тишину, мир, радость, теплоту — «какую бывает в бане, когда поддадут на каменку». На вопрос, тает ли на них снег, он с удивлением увидел: нет. «Теплота эта не в воздухе, а в нас самих».

Старец сказал: «Не всегда и великим пустынникам являет Господь Бог милость Свою. Это благодать Божия благоволила утешить сокрушенное сердце ваше».

При этом Серафим предупредил Мотовилова — не искать духовных переживаний и тем более чудес вне Церкви, вне православной традиции и без послушания священникам. То есть не увлекаться сомнительного рода мистикой — что было актуально и для 1830-х годов, актуально и сейчас.

Из Саровской пустыни Мотовилов уехал другим человеком. У него было откровение — и задание: передать это другим.

Во-первых, он перестал копить. Как помещик он имел доходы от имений и торговли. Но он начал снижать цены на товары — иногда вдвое. Прибыль жертвовал на монастыри. Его жена, которая вышла замуж по благословению старца Серафима, вспоминала: «Николай Александрович не столько копил, сколько отдавал». Он понял: деньги — это не цель, это средство для стяжания другого «капитала».

Во-вторых, он отказался от карьеры. Да, по принятому еще в1762 году Манифесту о вольности дворянской мужчины из «первого сословия» могли не служить ни по военной, ни по гражданской линии и жить доходами от поместья. Самоустранение от светской карьеры было редкостью, но Мотовилов менее всего был похож на Обломова.

Он — и это третье главное следствие беседы с Серафимом Саровским — взял на себя заботу о Дивеевском женском монастыре. Старец Серафим незадолго до смерти поручил ему это. Это были 1830–1850-е годы — эпоха императора Николая I, когда Русская церковь находилась под жестким государственным надзором. Дивеево в те годы оставалось небольшой, едва сводящей концы с концами общиной. Игуменья Александра, на которой «держалась» обитель, умерла, и монахиням нужна была надежная опора.

На свои средства Мотовилов покупал землю вокруг Дивеева, платил строителям, помогал благоустраивать монастырь. Главное, он был защитником в земельных спорах. Монахини терялись в общении с чиновниками канцелярий, судейскими и полицейскими чинами. Помещик Мотовилов находил с ними общий язык. Инокини называли его «наш благодетель».

Сам «серафимов служка» (как себя называл Мотовилов) вспоминал, что в 1840-е годы он переживал едва ли не гонения. Это был апогей «закручивания гаек» при Николае I — то, что отклонялось от предписанных норм поведения (в том числе в религиозной сфере), вызывало вопросы. Но к концу 1850-х, когда на пороге были великие реформы Александра II, Мотовилов скопил не только духовный, но и общественный «капитал». В 1855 году его избрали симбирским совестным судьей. Это не хвалебный эпитет. Институт губернских совестных судов появился в России еще при Екатерине II, но был довольно редким.

Работа совестных судей строилась на идее примирения сторон и учета моральных обстоятельств: такие судьи разбирали споры об имуществе (если стороны уже был настроены на примирение) и даже уголовные дела о возмещении убытков — если они были не тяжкими и сам виновник раскаялся.

Екатерина, когда вводила этот институт, вдохновлялась идеями французских энциклопедистов — должен же найтись такой судья, который будет руководствоваться «голосом сердца» и человеколюбием. Почти век спустя в Симбирской губернии такую живую совесть увидели в лице Николая Мотовилова. Во время реформы 1864 года указом Александра II совестные суды упразднили, но Мотовилов был на этом посту еще два года. И называл себя «последним совестным судьей».

При этом сам он основной своей задачей считал донести до людей то, что ему в 1831-м в беседе открыл старец Серафим и что переменило всю его жизнь. Но и в либеральное царствование Александра II воспоминания Мотовилова оказывались «неформатной» религиозной литературой.

Лишь в конце XIX века православный писатель и публицист Сергей Нилус получил от вдовы Мотовилова «целый короб бумаг». Беседа о цели христианской жизни была опубликована отдельной брошюрой в 1903 году — и оказалась «ко двору». Это было время расцвета русской религиозной философии — и общего поворота образованного общества от материализма к православной традиции. Именно тогда, в 1903-м преподобный Серафим, один из тех, с кого в новое время началось возрождение старчества, был причислен к лику святых.