Мюнхгаузен из рации, или Бессонная ночь в Луганске

Чужая глупость вызывает у меня скуку, а собственная приводит в бесконечное изумление. Диагноз или 183-й уровень самовлюбленности?

Признаться, я нежно люблю свой талант создавать глупейшие ситуации и попадать в них. Из этих ситуаций меня неизменно вытаскивает невидимая рука барона Мюнхгаузена вместе с конем, париком и болотом.

А потом, разве это не круто, сидя в тиши кофеен (рюмошных, закусошных, самоварошных), описывать, как мужественно и дерзко я вел себя перед лицом опасности?

В истории, что случилась той ночью в Луганске, я виню не себя, а Леопольда Моцарта. Точнее — музыкальный конкурс его имени, в котором я обещал участвовать. Обещал собственной жене, музыкальной школе и детскому ансамблю флейт. Потому что если бы не Моцарт, жена и ансамбль, то ничего бы не случилось. Я бы спокойно переночевал в Донецке и с утра отправился бы домой испытанным маршрутом.

Но я решил проявить свои лучшие качества — ответственность и верность (читай: слабоумие и отвагу) — и выехал из Донецка на ночь глядя. План был простой — проехать 170 км, переночевать в Луганске и рано утром двигаться на север, имея в запасе несколько часов времени. С этой частью плана я справился блестяще. Доехал, поужинал на капоте УАЗа котлетами из кулинарии с пивом и завалился спать.

Парковку я выбрал безупречно. Ошибка №1. Центр, Оборонная улица с круглосуточным освещением, из-за длины машины с прицепом решил не загромождать собой пространство, а заехал в переулок, развернулся носом на выезд. Ошибка №2.

Ночь выдалась холодной. Я зарылся в спальник и мгновенно заснул. И тут прилетели они — враги, кровопийцы. Сон как сдуло. Руки в волдырях, адски горят и чешутся. Провалялся сколько-то времени, надо спасаться. Единственный вариант — крыша уазика. Широкая — как вертолетная площадка. Ошибка №3.

Перебрался на крышу, зарылся в спальник, прислушался. Горите в аду, сволочи писклявые, — не стало комаров. Слишком холодно. Заснул, но ненадолго. Беда пришла откуда не ждали. Закапало, застучало, полилось. Не то чтобы ливень, но вполне убедительный луганский дождик. Земле хорошо. Идиоту на крыше плохо.

Сколько времени надо, чтобы промокнуть спальнику? Решил спать до талого, пока не промокну. Это уже ошибкой не назовешь — безысходность. Патовая ситуация. Голого короля загнали в угол доски. Проснулся вдруг. Дождя нет. Комаров нет. Никого нет. Странное чувство, что ты один. Город спит, фонари светят, тихо и пусто. Слишком пусто. Слишком тихо. Слишком один.

Поднял голову и увидел, как по Оборонной медленно катится полицейская машина ППС с люстрой на крыше. И в этот момент… «Остап, обладавший сверхчеловеческим чутьем, понял, что сейчас его будут бить». Я понял, что в городе Луганске полным ходом идет комендантский час, а я в этот момент — нечто странное, спрятанное в мешке, на крыше машины, на центральной улице воюющего города. И всю эту более чем подозрительную мизансцену я устроил себе сам.

Забыл про комендантский час и всё, чем это грозит. И сейчас наступает, мягко говоря, самое интересное. Кульминация и расплата. Патруль проехал мимо, остановился, сдал назад, свернул в мой переулок и включил люстру. Наступило утро Судного дня.

Трое полицейских окружили УАЗ.

— Руки на крышу! — приказал один из них.

Я с готовностью выпростал из мешка руки.

— Ты кто? — спросил первый.

Я представился. Не забыл упомянуть про гуманитарку, с которой приехал.

— А здесь что делаешь?

От ответа многое зависело. Понятно, что в такой ситуации главное — не переборщить. Со слабоумием и отвагой. Но отвечать надо максимально правдиво и просто. Без раздумий.

— На конкурс Леопольда Моцарта тороплюсь. К жене, в Москву, — выдал я всю правду, на какую был способен.

Полицейские переглянулись. Должно быть, подумали: идиот или диверсант? Прикидывающийся чистосердечным идиотом.

— На землю, быстро, руки не опускать.

Я не собирался спорить. Хотя слезть с крыши уазика без рук — это гимнастическое упражнение. Но главное не в этом.

— Мужики! — обратился я к стражам порядка. — Я тут без штанов. Совсем. Можно одеться?

— Нет.

— Ботинки хотя бы.

— Нет.

Картина маслом. Час ночи. Центр города Луганска. С крыши уазика, через капот, слезает голый мужик, в белой рубахе, с поднятыми руками. И стоит на асфальте, переминается с босы ноги на босу ногу. Тихий Дон, 1919 год, не иначе.

Полицейские стаскивают спальник с крыши, вытряхивают. Из спальника вываливается телефон, его забирают. Приказывают сесть в машину. Первый за рулем. Второй рядом со мной. Третий лезет в уазик, роется в моем бауле с вещами.

— Твое?

— Мое.

Кидает мне на колени. И мы едем куда-то по ночному городу.

Потом я прочитаю, что полагается за нарушение комендантского часа в воюющем городе. Хорошо, что не знал этого раньше. Знание увеличивает скорбь. Неведение, наоборот, спасает.

Я ехал и думал: поделом идиоту. Щас будет долгая и нудная катавасия с выяснением личности, проверкой этой личности и томлением ее в застенках. Придется прозябать в малоприятных местах Бог знает сколько времени. Общаться с хмурыми и недоверчивыми людьми. И если процедура затянется надолго, совсем не исключено, пролетаю я с Леопольдом Моцартом с его детским конкурсом мимо. Как фанера над Парижем. Над Луганском.

И какими глазами я буду смотреть в глаза жене? (Предчувствие не обмануло бы. За нарушение комендантского часа от 3 до 15 суток ареста, общественные работы, штраф, конфискация транспорта. Это в лучшем случае.) И такое глубокое раскаянье наступает, такая печаль охватывает, такая тоска жалит — хуже стаи голодных комарих. Ничему тебя жизнь не учит, был идиотом, идиотом и помрешь.

Но к чести своей, я думал в тот момент, даже если разрешат — никому не стану звонить и не буду просить помощи. Сам виноват, сам выноси. «К быстрой и скорой расправе тоже готов?» Ум лукавый и трусливый подбрасывал щепок в огонь. «Не готов», — отвечало ему что-то тщедушно-трепетное из глубины.

И в этот момент заговорила рация. Хрипло, гнусаво, шипя и… матерясь. Обычный ночной эфир. Потом голос из неведомого далека произнес: «Пятый, ответь третьему». Третьим оказался наш экипаж. А пятым был… барон Мюнхгаузен и его спасающая десница.

Но это я уже задним числом определил. А тогда на том конце «провода» то ли смеялись, то ли рыдали в голос, и сквозь всё это неуставное можно понять, что там, куда меня везли, стряслось что-то из ряда вон. У какой-то бабы в погонах, фамилия называлась, взорвался в руках то ли огнетушитель, то ли газовая горелка, и вся «контора» на ушах, в дыму и проч.

Заточение меня в тюрьму откладывалось. Тюрьма временно не принимала рецидивистов. Стражники мои молчали некоторое время в растерянности. Потом старший из «моих» включил рацию и задал сакраментальный вопрос:

— А этого куда?

Рация подумала и ответила голосом барона Мюнхгаузена:

— А этого на хер!

В 1919 году подобная формулировка означала финальную мизансцену у амбара, овина, сарая, стенки причала.

Так думал Джанго Освобожденный, начитанный русский балбес, столичный репортер-почвенник, стоявший посреди ночного Луганска, в одной рубахе, без штанов, босой, с баулом в руках. Но для него лично в этот поздний час наступала эра милосердия. Все-таки изменились времена. Одним огнетушителем стало меньше, а гуманизма — больше. Количество счастливых идиотов не изменилось.

Он надел штаны на замерзшие чресла, натянул на ноги три пары носков вместо ботинок и побрел навстречу утру, рассвету, свободе.