Сад в память о сыне. Война и мир серпейского учителя Филонова

Зачем ты пошел на войну? Как пережить гибель сына?

Вопросы, которые я не задам Евгению Николаевичу Филонову. Я не произнесу этих слов вслух, иначе у меня отсохнет язык. Когда делаешь что-то против беззащитности человека, язык отсыхает. Он чувствует, что ты использовал его как недозволенное оружие.

А суд совести выводит тебя к стенке и ага. Попробуйте доказать, что я преувеличиваю.

Тогда что делать с вопросами? Вот они сидят на первой строчке и смотрят на тебя. Не произнесенные вслух, не выстрелившие, никого не ранившие — много ли они значат? Очень много. Мне кажется, что в ответах — ключ к бесценному опыту человека: опыту встречи со смертью и победы над ней. И кто не хотел бы знать, как ее победить?

Филонов возвращается на фронт каждый день. Чаще всего под вечер, когда остается на кухне один. Память тут как тут, уводит его за границу, в ту минуту, в песок и глину, где Филонов не чувствовал страха, жил на предельной скорости и делал всё, чтобы убежать от смерти, но и видел ее перед собой яснее Божьего дня.

Но я про «того» Филонова не смогу рассказать хорошо. Потому, что «смертного» опыта не имею, отчего рассказки мои будут выглядеть картонно и смешно (не смешно). Я могу рассказать про Филонова, с которым иду вместе по улице села Серпейск, от Никольского храма вверх, а на перекрестке стоит блаженный в панамке и, завидя нас, расплывается в улыбке, клокочет про тучи и дождь, что обязательно ударит ночью, а пока непобитая сирень цветет на каждом шагу, а на карнизах старинных купеческих крылец сидят дымчатого цвета кошки и смотрят на нас сверху вниз.

Через калитку, которую Филонов откроет как хозяин, собственным ключом, мы войдем в вертоград, прошествуем сквозь еловую аллею, вдоль розовых кустов выше человеческого роста, еще каких-то прекрасных клумб с цветами, имен я не запомнил, мимо дубов и берез, мимо аккуратного, разбитого по-английски (или по-французски) яблоневого сада.

Яблони не цветут в этом году, но все равно похожи на беременных женщин, то ли поющих хором, то ли выстроившихся на утреннюю зарядку на кромке футбольного поля с изумрудной стриженной травой.

А мы поднимемся по ступенькам к двухэтажному домику. Не домику, конечно, а правильной четырехугольной формы кирпичному строению с несколькими пристройками, словно это не простая сельская школа, а дворянская усадебка, только на себя чуть-чуть не похожая. А похожая на всё то, что я сейчас рассказал.

И кто такой Филонов? Это учитель труда и директор средней школы села Серпейск Мещовского района Калужской губернии. У школы, кажется, нет номера, она единственная. А я ловлю себя на мысли, что первый раз в жизни разговариваю с директором школы на «ты».

Школяр еще жив во мне, он не дорос еще, чтобы Учителю тыкать. Но Филонов потребовал, я подчинился.

Он и на фронте носил позывной Директор. Словно и на войне предполагался тот же самый круговорот вещей: школьные парты, доски, белый мел на полочке, раздевалки с забытой обувью, Лермонтов на стене, пальмы на подоконниках, школяры на переменах, а еще фрезерные станки, живой запах клея и стружек в кабинете труда и вечный, как сон, плакатик над крыльцом «Добро пожаловать!».

На войну.

Мне кажется, что я знаю про Евгения Николаевича всё. Потому, что я образцовый, лучший в школе почитатель Толстых, Чеховых и Достоевских вместе взятых. А они, с большой буквы, конечно, как раз про него и писали. Шинели, сирени, крыжовники, скамейки, сады, арифметики, дожди, буфеты, поезда, самовары, дороги и тоска по жизни, которая должна быть и никак не случится сейчас.

Мой учитель Филонов идет по краю Вдовьих огородов в сырую, холодную ночь Страстного четверга и видит огонь костра, на котором две бабы, мать и дочь, готовят себе ужин. Он останавливается и зачем-то пересказывает им историю предательства, суда и мучительной смерти Христа на Кресте.

А бабы плачут, и он понимает, что и спустя две тысячи лет это все правда и она касается сердца человека как ничто другое.

Нет, не совсем так. Мой учитель Филонов с позывным Директор едет сквозь ночь на квадрике на высоту, где-то в районе Соледара. И, взобравшись, он находит блиндаж, из которого ему приказано вытащить бойцов, но блиндаж разбит и горит огнем смертным. Филонов слышит над собой жужжанье «птиц», и ничего другого, осмысленного и необходимого, ему не остается, как постараться зарыться в землю, то есть спасти хотя бы самого себя.

И он начинает рыть окоп алюминиевой миской, которую случайно бросил в рюкзак перед заброской, и выгребать ею из-под себя землю и подсвечивая себе горящим циферблатом наручных часов.

Мой учитель Филонов — соль земли. В нашем случае — соль калужской земли. Кто не слышал про великий город Серпейск? Чур я первый признаюсь, что не слышал. А говорят и пишут, что в нем больше двух тысяч лет истории. Про Атлантиду тоже пишут. Я же понимаю, когда место любимое, когда каждый лопух и камень как родные — не такое понапишешь.

В каждом русском Серпейске что-то атлантидовское есть.

Она тонет, гибнет, рухнет, глохнет, а потом — раз! И как ни в чем не бывало. Сквозь человека светится. Сквозь Филонова видно Серпейск. И это не потому, что он какой-то из себя световидный. А потому, что его прадед, богомаз, обучаясь в столицах, отчего-то дернул в калужские леса и обосновался в Серпейске, который тогда действительно был городом, по указу императрицы.

И все остальные Филоновы каким-то дурацким или чудесным магнитом здесь привязывались. Основа от слова сновать, натягивать продольные нити на ткацком станке, которые потом станут основой ткани. Обосноваться — это значит по новой тянуть нити, открывать прежнее, нитка за ниткой доказать его жизненность, сделать настоящим.

Становая жила-нитка Евгения Николаевича тянется сквозь время, не пресекаясь.

А я понимаю, что Серпейски наши в том смысле Атлантиды, что в них вот такие люди назначены атлантами на ткацких станках. Его прадед входил в управление городского общественного банка при царе, а после 1917 года работал серпейским землемером. Мог же в Москве остаться? Не остался.

В 37-м его посадили, скорее всего, по доносу. В мае 41-го выпустили. Дальше — война. Он вернется, а сына своего Евгения подо Ржевом оставит.

Отец моего Филонова, новобранец 1927 года рождения, застанет последнюю военную весну под Кёнигсбергом. И уже там так себя проявит, что командование его сбережет и отправит сначала в Серпухов, потом в Ригу служить и учиться. Но в 1952 году, в одном шаге от звания офицера и открытой двери к уверенному личному будущему, он так затоскует по серпейскому атлантидству, что уволится и на глазах у изумленного командования уедет в лес.

Горько пожалеет об этом не раз. Но другого пути искать не станет.

Говорят, что голова у отца Филонова была удивительно устроена. По культурно-политической традиции тех лет серпеяне называли ее Домсоветовской. Голова эта вмещала невероятное количество знаний по самым разным инженерным дисциплинам и умела организовать любой производственный процесс, коими село живо.

Никогда он не занимал высоких должностей. Не смог пробиться, выделится, достичь каких-то значимых серпейских вершин. Но он деятельно и страстно преображал колхозную жизнь. Карл Маркс! Не к ночи помянутый, в честь тебя назвали этот колхоз. Словно на знамя тебя подняли и понесли. Не стоишь ты, конечно, такой чести. Ибо в кабинетах своих трирских и лондонских ты только и смог выдумать классовую борьбу и прибавочную стоимость.

И сколько горя калужским, серпейским и всем прочим нам принес через все это?

А отец Филонова построил наконец дорогу в Серпейске, организовал и руководил передвижной механизированной колонной, придумал и сконструировал какой-то уникальный зернопогрузчик, картофелепогрузчик и железной рукой навел порядок в колхозных ремонтных мастерских. Там было так красиво, что недоброжелатели называли ее… танцплощадкой. Куда тебе до Филонова, Карл…

В школе он был мастером производственного обучения и преподавал, как здесь говорят, трактора. У него все старшеклассники, включая девчонок, умели сеять и пахать не хуже взрослых.

Мне кажется, что у моего героя, серпейского учителя, на лбу написано: «Семь бед, один ответ». В том смысле, что этого человека Бог выбрал для исполнения какой-то невыполнимой задачи, одному Ему ведомой, и все время проверяет на прочность. А сможешь ли, Евгений Николаевич? Выдержишь ли все?

Учительство пришло к нему почти сразу. Преподавать он начал после первого курса пединститута простым учителем физкультуры. «Филоновское» проявилось в нем немедленно — первым делом он организовал учеников на ремонт спортзала — сделал то, что до него не делали много лет. Раздобыл материалов и краски и привел зал в достойный вид.

А в 25 лет уже был назначен директором родной школы. Он тут же поехал в Калугу и купил станков в класс труда. С тех пор, то есть с 1991 года, с небольшими перерывами, он остается директором.

Тысячу раз сказано: есть хозяин — дело живет. Нет хозяина — дело умирает.

Здесь важно заметить одно обстоятельство. Школьными учителями были его отец и мама, и жену, Татьяну Вячеславовну, он тоже себе выбрал из учительского сословия. В таких ситуациях пишут — не оставил себе выбора чем жизнь прожить.

Был выбор-то.

Через пять лет мой Филонов школу оставляет. Потому что общая для страны беда 90-х привела некогда богатейший колхоз к полному разорению, а Серпейск к упадку. Есть нечего, зарплаты нет. Как-то надо выживать и строить жизнь на новых рельсах.

И мой Филонов открывает свое дело.

Этот серпейский учитель — не промах мужик и загадка Истории. Как в русском человеке, из которого десятилетиями каленым железом выжигали всякое понятие о предпринимательстве, этот дух возникает снова? Легко, из ничего, из атлантидовских глубин.

Он начинает рубить и строить дома, то, чему научил его делать отец. Позже Евгений Николаевич выкупит пилораму, построит ангар и подстанцию, «домокомбинат» этот живет до сих пор. Филонов-строитель возвел более 30 домов. А когда он ушел из школы, та немедленно захирела.

Присланный из Москвы директор ударился в хрестоматийное русское занятие — забухал по-черному. Через год глава Мещовского района попросил Филонова вернуться директорствовать.

Что тянет человека в школу? Неразрешимый вопрос, если в тебе нет призвания. Неведомая сила зовет так, что сопротивляться бессмысленно. Еще вернее, сопротивляться призыву — значит лишать смысла собственную жизнь. Притом что учительское призвание не сулит тебе никаких материальных выгод.

Труд, кровь, нервы, склоки, усталость и вдруг необъяснимое, невыговариваемое, сокровенное… Когда заходишь в школу и чувствуешь себя влюбленным в нее. Не всякий поймет, но кому дано.

Школа — это семь бед, один ответ. И герой, и семья, и дело, и успех, и уважение, и все прочее — коллектив ты сохранил и в бабьих сплетнях не утонул, и в дрязгах не иссяк. Ты не дал школе сгинуть, рассыпаться. Вся страна наперекосяк. А у тебя — сад.

Я тогда понял, когда с Филоновым шел школьные владения его смотреть, что учительство — это не про уроки и не про домашние задания. Учить — значит возделывать Сад. На учителя падает тень трагедии Рая. Где Адам не справился — там приходит такой, как Евгений Николаевич, и начинает все заново.

Жизнь строить: ухаживать, поливать, ремонтировать, вытачивать, рисовать, петь, открывать законы Ома, будить совесть, читать Пушкина, умом зреть, обрезать сухие ветви, укрывать молодые побеги от мороза, своей жизни не щадить, чужую сберегать, к Богу-Отцу идти и нарекать имена всему живому, с 1 сентября каждого года.

Семь бед — один ответ. Но восьмая беда совсем никуда.

Восьмая беда — предел стойкости. То, что в русском сознании считается чертой. Восьмую беду выдержать невозможно. С другой стороны, выдержав семь, как не выдержать еще одну? С третьей стороны, восемь — это всего лишь бесконечная повторяемость событий. Возвращение уже когда-то испытанного и пережитого. В том числе и войны.

«А всё там всё, всё рухнуло, и всё горит. Подбежал, ну представляешь, хата горит, когда бревна валяются, всё там засыпано в песке. Куда там? Самого себя спасать. А птица висит над тобой, замрешь, не дышишь, ждешь сброс, нет сброса, дальше роешь, хоть что-то делать. И думаешь, в семь нас забросили, надо часов до десяти закопаться, хоть наполовину. Сидишь на коленях и из-под себя роешь, роешь алюминиевой миской, она меня спасла тогда, и там же я ее оставил, лежит, закопанная, и подписано «Директор».

Найдут когда-нить — удивятся. Хорошо, весна была, а там известь с песком, сырое, мягкое. Если б лето, это б мы там замучились долбить. Тут миномет начал бить, сижу, закапываюсь и думаю: «Сейчас долбанет, как раз меня засыпит тут, и найдут лет через сто». Страха не было, честно тебе говорю, страха не было. У меня была разгрузка, Татьянин брат, Мишка, он в Чечне был. Перед уходом подарил разгрузку. Я с собой брал. И вот когда я там забежал, начали всё это дело, я ее расстегнул и куда-то бросил в темноте, а тут по рации: к вам ползут, к вам ползут. Вылезьте, простреляйте там всё. 300 метров — уже позиция хохлов.

А я ж копаю без оружия, а гранаты, магазины в разгрузке, бляха-муха, страх был, только когда посадили на квадрики, поехали, а потом всё отлетело. Всё полностью отлетело, заскочили на высоту — страха никакого. Честно тебе говорю, он весь прошел. Какой-то, не знаю, вот организм, видимо, сжался на выживание. Мысли только были: «А если домой не попаду? Нельзя, нельзя так, копай и копай». Не представляешь, как я там молился, наверное, тысячу раз «Отче наш» без остановки прочитал.

И вот зарылся к полуночи, лежу и понимаю, что рацию забыл наверху, а тут очередная птичка зависла, а рация меня зовет: «Директор, Директор». Дождался, когда улетит, вышел на связь, докладываю, что никто не выжил, все сгорело и боеприпасы начали рваться, а ребята под песком остались. Ну ладно, мол, утром вас постараемся забрать. Уже легче стало. А я думаю, надо дальше закапываться, дальше закапываться, жить-то хочется, к пяти утра уже зарылся так, что еще двоих можно было поместить.

В шесть уже светает, красиво рассветает, высота огромная. Представляешь, там просматривается всё вокруг, смотрю, птуры стояли, когда заходили, не заметили, проволока там. Как не позапутались в ней нафиг? Но красота! Никто не выходит по рации, никто. Я сижу, думаю: «Что ж делать, ёлки-палки?» Если мы останемся, что мы можем? Ничего.

Время тянется и тянется, сидишь, лежишь, слушаешь, слушаешь, вдруг заработал внизу квадрик — едет. Нас же двое было, Палыч зарывался где-то рядом, и я ему: вещи личные ни хрена не брать, оружие и всё. И сейчас только подъезжает, и мы с тобой вниз навстречу. Подъехал, разворачивается, садимся. Чуть в этой проволоке запутался, блин, на лице шрам остался. Едем, я головой кручу вверх, и тут такая вспышка, знаешь, когда кассета летит, снаряд разрывается, и она пошла. Фух, в стороне!

Едем дальше, думаю, что же будет? И метров 30 впереди прямо по дорогам, прямо перед нами почти, мина. Но, видимо, нас отсекли, выскочили к своим. Заходим, а нас встречают, ну, как с того света, считай. Ребята нас провожали туда, не думая, что мы вернемся. Говорят, весь полк смотрел, как вы давали. А что давали? Жить захочешь… А мы копали и закапывались и всё. Просто, видимо, с птичек видно, что мы не сидим, а мы роем, роем, роем, роем, роем, роем. Всё, ребят, всё, молодцы. Зашёл, по-моему, какой-то чин, я не помню кто, наградите ребят, сказал. Ну, до сих пор награждают. Кто-то носит. Да и Бог с ними. С того света вот так я и вышел».

Отец Филонова вытаскивал из металлолома трактора и восстанавливал их для школы. Один такой «харьковчанин» Т-74 выпуска 1967 года, доставшийся в наследство, потом еще много лет таскал лес и пахал школьный огород под картошку. А сейчас он работает памятником при въезде в Стародубский район Брянской области.

Памятник труду советского человека. Памятник русскому крестьянину, так до конца и не ушедшему со своей земли. И, наверное, лучший памятник сельскому учителю труда.

Когда заходишь в филоновский школьный сад, слева за калиткой высажены молоденькие деревца, кажется, вишни. Получился сад в Саду. Маленький в Большом. Отец и сын.

Этот маленький, новый Вишневый Сад высажен в память о сыне Филонова — лейтенанте Вячеславе Евгеньевиче Филонове.

Они оба ушли на войну. Как когда-то его дед и его старший сын. С тем же исходом. Отец вернулся, сын погиб. Справедливости на земле нет. Но есть сады, в которых жизнь кажется ничтожной, незаметной, еле теплится, с трудом пробивается, вытягивается в час по чайной ложке, встает, расцветает и каждую весну являет жизнь как чудо, являет жизнь и Славу.

И мы не знаем, почему так происходит, за что нам всё это. Но если бы не сады, не было бы у нас ни земли, ни надежды, ни славы.