Почему мы больше не спорим: о невозможности договориться

Всё чаще какая-то странная усталая тишина накрывает нас, как одеяло с головой. Вдруг обратил внимание, что мы почти больше не спорим. На важные темы чаще всего молчим.

А всё остальное время шутим.

Помню, был у меня товарищ, который много в свое время для меня сделал и для которого многое сделал я. Уже долгое время мы не общались (нет, мы не ссорились, просто жизнь развела, да он и жить стал в другой стране).

И вдруг через лет десять после нашей последней встречи он пришел ко мне в комментарии под какой-то мой публицистический текст и, цитируя мое же собственное давнишнее стихотворение, сообщил мне, что я предал это свое стихотворение, и вообще, видимо, выжил уже из ума.

Что он имел в виду, было понятно. Я говорил в том публицистическом тексте о Родине, о необходимости ее чувствовать, поддерживать и понимать.

Вопросов и претензий к Родине, конечно, может быть много: некоторые законы и предписания устанавливают обычные люди, у них есть на это какие-то свои цели, и эти цели могут тебе не нравиться. Но Родина остается Родиной. И для меня это понятие неотменимо.

Собственно, на эту элементарную, не ахти какую глубокую мысль я вдруг и получил от него комментарий.

Но важными были не те слова, не его оскорбление.

Важным было мое действие.

Я не ответил ему ничего. Я просто его забанил.

Честно говоря, я сам был своим действием потрясен. Просто стер человека, как будто его и не было. Как будто он не жил у меня на кухне два месяца, когда тяжело расстался со своей девушкой и ему негде было первое время жить. Как будто он не давал денег моим родственникам, когда со мной случилось несчастье, а уже надо было оплатить первый счет в платной больнице, пока не пришел обещанный транш со страховкой.

И вот после такой настоящей и долгой дружбы, правда, оставшейся в прошлом (в котором много чего остается, ничего не длится вечно), — стремительный словесный выпад с его стороны и мое не менее решительное «стирание» этого человека из всей моей будущей жизни.

Его просто не стало. Без всяких «извините», «прощайте», «давайте наше общение прекратим». Мы, кстати, с ним были всегда на «вы» — он и это оскорбление мне в комментариях тоже писал на «вы». Я же обошелся без каких-либо обращений: только баном и тишиною.

Потому что оттуда, где теперь он оказался после его слов, не возвращаются.

…Вообще это интересная мысль, которую бы я с удовольствием никогда не думал. О том, как все поделилось на «своих» и «чужих». Разделилось на «черное» и «белое», на «тех, кто со мной», и «тех, кто должен исчезнуть». И мы от этого сильно устали. Даже не просто сильно устали, а будто бы обесточились.

Зачем пытаться аргументировать, когда каждый из нас знает, что только за нами настоящая правда?

В этом даже есть своего рода равнодушное интеллектуальное изящество: вместо того чтобы начать разговор, мы просто молча выходим в несуществующий сад.

А ведь раньше всё было не так. Раньше разговор был способом «присвоить» другого, «переварить» его, сделать частью своей кровеносной системы. Мы повышали голос, мы даже кричали, мы хотели что-то доказать, потому что нам было не всё равно, какой крови этот человек — нашей или чужой. Теперь наступила «усталость металла»: мы вдруг поняли, что истина не рождается в споре.

В споре рождается только одышка.

Получается, поляризация нашей жизни тут сработала как центрифуга: нас раскидало по краям, и расстояние между этими краями теперь такое, что голос не долетает. Какой смысл кричать, если на том берегу, электронном или реальном, человек не просто не согласен, а он — из другого совсем вещества?

Проще отключить звук, закрыть вкладку или выйти из комнаты: забыть тот неприятный, непримиримый и чуждый тебе берег.

Странно, я вдруг последнее время заметил, что я, например, даже не хочу больше доказать свою правоту (хотя я знаю, что прав, впрочем, как и те, «чужие», которые тоже уверены в собственной правде), а просто хочу оказаться в безопасности, со своими.

Потому что теперь любое общение — это риск. Вдруг сильный метафизический ветер вышибет тебе окна, и ворвется тогда в твой дом много неудобного, колючего и чужого. И дом твой будет не твой, а весь в песке или в листьях, и бокалы на столе и подвесной полке, возможно, будут побиты.

Забавно, кстати, что каждая попытка спора теперь нами воспринимается именно как вандализм.

И вот мы расходимся, нет, даже не врагами, не противниками, часто просто тенями. А ведь тени не спорят — они движутся, как в дантовском лимбе, не пересекаясь.

У нас больше нет желания договориться. Да и вообще что-то последнее время людей в твоей жизни какой-то утомительный переизбыток.

…Недавно заметил в себе удивительное изменение. Когда я был подростком и на можайской даче первый раз читал «Мастера и Маргариту», я на последних страницах испытал какое-то удушающее разочарование.

Помните?

— Слушай беззвучие, — говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, — слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, — тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом.

Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я.

Какой скучный обывательский ужас, думал тогда я.

Было мне лет четырнадцать, и этот засаленный колпак, и эти не тревожащие гости, одни и те же, из вечности в вечность, и эта бессменная Маргарита казались мне тем, что нельзя было никак назвать счастливым финалом.

Прошли годы, я роман уже не перечитывал, но зато лет в сорок посмотрел многосерийный фильм.

И концовка меня уже не ужаснула, но показалась тоскливой.

В последний раз, уже в пятьдесят восемь, я переслушал «Мастера и Маргариту» как аудиокнигу.

И вдруг этот мной никогда не любимый финал показался мне чем-то похожим на счастье.

Жить с теми, кто тебе дорог, в ладу, не спорить с ними, а если спорить, то только по пустякам. Быть способным примириться с любым мнением. Услышать и быть услышанным. Никого не банить.

Но так не бывает.

И вот сильный порыв ветра распахивает со страшным стуком венецианское окно, и всё перепуталось: листы летают по комнатам, взбесившаяся кошка схватила засаленный колпак Мастера и была такова (или это был кот?), все стекла побиты, на лице Маргариты снова проступают ведьминские черты — и никто ни о чем, ни с кем опять не может договориться.

Это просто кончилась вечность и снова наступила наша прежняя тревожная жизнь.