Тарас и Буратино: про идеальный памятник Украине, оставшейся без России

В Киеве на днях произошла сцена, достойная пера классиков сатиры: двое взрослых мужчин, явно обременённых чувством огромной ответственности за будущее своей страны, поломали бронзовую скульптуру Буратино.

Сами они производили нелегкую операцию, лишь молча пыхтя, но все комментаторы единодушно пришли к выводу, что делалось это в рамках борьбы с «имперским наследием». И вот оно в очередной раз успешно побеждено.

Конечно же, совершенно случайно — но от этого в два раза символичнее, — атака на Буратино совпала с очередной годовщиной рождения Тараса Шевченко. Национальной иконы, вокруг которой уже восьмое поколение кружится в пропагандистской карусели, рассказывая про его страшную, полную страданий жизнь в империи.

Весь интернет забит декламациями стихов, красиво оформленными цитатами (в первую очередь про смерть и кровищу), «шевченковскими днями» в школах и Шевченковскими премиями для взрослых, пишущих откровенную ахинею про «подпольную радиостанцию УПА*».

Ещё с XIX века творчество самого поэта представляет собой уникальное явление, в котором каждый найдет себе что-нибудь подходящее под текущий политический момент. Поэтому в моменте текущем Тарас в сознании украинского патриота — символ украинского духа и национального сопротивления, насильно русифицированный и отправленный на 10 лет в ссылку за «политическую позицию», вдохновляющий своих потомков на бой.

Всё внутри прямо чешется от вопроса: а стал ли бы сам Шевченко ломать буратин, чтобы доказать всем свою независимость?

И выходит занятная вещь: при всей свой непростой биографии бедняцкий мальчик из села Моринцы Звенигородского уезда Киевской губернии сам был чистым имперским продуктом. Не было бы никакого «национального гения» без уроков живописи в Варшаве и Вильне, где служил его пан, без контракта на учебу в Петербурге, без русских дворян, выкупивших его, без петербургской Академии художеств.

Без царского семейства, пожертвовавшего тысячу рублей, чтобы талант из сельской глубинки обрел свободу.

Именно там, в той самой «имперской среде», от которой сегодня так страстно отгораживаются украинские активисты, началась его настоящая жизнь. Шевченко, конечно, грустил по белым хаткам и цветущим вишням, но его отец умер от тяжелого труда, а сёстры и братья остались нищими селянами. Так что возвращаться в этот «рай» и пасти гусей он точно не хотел.

Куда интереснее было вращаться в высшем обществе: его учили и с ним общались Карл Брюллов, Василий Жуковский, Алексей Венецианов.

Куда приятнее было приезжать в гости петербургской звездой, первым малороссийским поэтом (ведь слово «украинец» в творчестве Тараса не встречается нигде). Он не бегал с ломом крушить памятник Петру I — наоборот, в культурной среде имперской столицы Шевченко жил полноценной жизнью. Писал стихи, рисовал, участвовал в выставках Академии художеств.

Ведь он в первую очередь был профессиональным художником — это сегодня почему-то часто забывают, хотя живопись занимала в жизни уже не крепостного, а свободного человека не меньше места, чем поэзия.

Шевченко любил компанию и с удовольствием ходил на званые обеды, вводил в столице моду на малороссийскую выпивку и закуску, спорил, шутил. Современники вспоминали его как человека веселого, остроумного и темпераментного — особенно когда примет на грудь. В письмах он жаловался на похмелье, обсуждал женщин и рассуждал о деньгах — вполне обычные человеческие темы.

Даже оказавшись (вполне заслуженно) на солдатской службе в казахских степях на окраинах империи, он тайком продолжал писать и рисовать, несмотря на строгий запрет.

А вернули его из «смердючих казарм» обратно в Петербург благодаря заступничеству графа Федора Толстого, вице-президента Императорской Академии художеств, представителя того же разветвленного рода Толстых, к которому относится и человек, придумавший Буратино.

После чего Тарас Григорьевич в ускоренном порядке стал академиком по гравированию «в уважение искусства и познаний в художествах».

Даже если всерьез принять на веру то, что он был обижен и унижен режимом, «ненавидевшим всё украинское», и был настроен остро оппозиционно, Шевченко вовсе не чувствовал себя задавленным «чужой культурой». Его не сводили с ума ни вывески, ни памятники, ни названия улиц. Свои дневники он писал по-русски, а стихи — по-украински.

То есть имел куда больше степеней внутренней свободы, чего бегающие с выпученными глазами «настоящие украинцы».

Для него и малая родина и столичный Петербург были одним пространством, в котором он свободно перемещался по своим делам, всеми, на самом деле, любимый и почитаемый.

То есть картина совершенно противоположная: главный украинский поэт всех времен был человеком имперской культуры. Его литературная и художественная карьера вообще была невозможна вне этой среды — он так и остался бы в лучшем случае личным портретистом пана Энгельгардта, поротым на конюшне.

А вот нынешние украинцы выбрали как раз этот путь.

Получив в распоряжение целую страну, они оторвали её от того пространства, которое было «своим» для Шевченко, но оказались не в силах принять её. Дураки, почему-то воюющие в киевском спальном районе с Буратино, а не с «тысячелетним врагом» в окопах, тоже постоянно чувствуют себя в чуждой среде, постоянно их раздражающей. Всё вокруг не такое — от архитектуры до языка, на котором говорят собственные сограждане.

И, конечно, отлитый в бронзе деревянный мальчик, боровшийся за свободу и справедливость, тоже просто бесит.

Возможно, так бы выглядел и сам поэт, если бы ему довелось родиться и вырасти в условиях «независимой Украины». Лишенный доступа к знаниям, отключенный от питательной среды высокой культуры, от круга общения, замкнувшийся в своем маленьком мире, мальчик из села в лучшем случае стал бы таким же, как нынешние лауреаты Шевченковской премии.

Они, можно сказать, тоже заняты бесконечным ломаньем буратин, даже не пытаясь выйти за рамки бесконечных страданий, унижений, провалов в памяти, трагических переживаний, выбирая под это настроение и соответствующие места из Тарасова творческого наследия.

Шевченко был гораздо глубже и интереснее своих стихов — которых у него, на самом деле, много и на другие темы. Например, о любви — шевченковская любовная лирика очень тонкая. У тех, кто лепит из него «революционера», которым он никогда не был, все до мычания просто.

Поэтому они и выбирают разрушение — процесс простой и эмоционально приятный. Дающий ощущение действия, но при этом не требующий ни таланта, ни труда.

Именно поэтому Кобзарь выглядит очень странным символом общества, которое совершенно несвободно, даже несмотря на провозглашение свободы «наивысшей ценностью».

А вот дурачье, ломающее безответного Буратино, подходит идеально.

*экстремистская организация, запрещенная в РФ