Неистовый против Кобзаря. За что Белинский ненавидел Тараса Шевченко

215 лет назад, 11 июня 1811 года в морской крепости Свеаборг в недавно присоединенной Финляндии в семье военного лекаря Григория Белынского (именно так, через «ы») родился сын Виссарион. Сами обстоятельства рождения будущего критика — символ того, что в личности «классика революционно-демократической мысли» не всё так однозначно.

Владимир Ленин вписал Белинского в предшественники российских марксистов — и тем выдал ему «индульгенцию», из-за которой поколения советских школьников зубрили статьи Неистового Виссариона. Но реальная, а не хрестоматийная биография классика далека от благостности.

Часто говорят, что вольнодумие у разночинца Виссариона Белинского было наследственным. Отец — лекарь из поповских детей — в Бога не верил, к обедне не ходил и сына воспитал в духе свободомыслия. Но о папеньке Виссарион оставил лишь одно кратное воспоминание: «Отец меня терпеть не мог, ругал, унижал, придирался, бил нещадно и ругал площадно — вечная ему память».

Поступив в Московский университет на казенный кошт, то есть за счет «царского режима», Виссарион Григорьевич сменил фамилию с Белынский (данную по селу Белынь Пензенской губернии, где дед Никифор был приходским батюшкой) на Белинский. И не только ради благозвучия. «Я в семействе был чужой».

Je suis un Russe!

Священник Никифор Белынский не застал того, как внук отзывается о церкви. В 1845 году Белинский писал барину-социалисту Александру Герцену, что видит «в словах Бог и религия тьму, мрак, цепи и кнут». Эти слова охотно цитировались в послереволюционных хрестоматиях. Но за скобками оставалось то, что иной раз Белинский говорил как истинно верующий — повторяя, что Христос своим мученичеством утвердил истину учения. Но всё-де испортила господствующая церковь со своей ортодоксией.

Убеждения его были противоречивыми, но каждую свою «проповедь» критик — здесь и сейчас — отстаивал яростно. «Тут надобно было его видеть: он бросался на противника барсом, он рвал его на части, делал его смешным, делал его жалким», — писал Герцен в «Былом и думах».

Белинский мог «припечатать» самого Пушкина — за то, что он был не только гражданином, но и аристократом, а в «Борисе Годунове» «рабски подражал» Карамзину. Но никто не сделал больше для того, чтобы Пушкин стал непререкаемым классиком, — Достоевский своей «Пушкинской речью» лишь закрепил этот канон.

Он явился в критику с заявлением, что «у нас нет литературы» — под чем мог бы подписаться хоть парадоксалист Петр Чаадаев, хоть любой из современных релокантов. Но тут же писал, что в «сей истине» (что литературы «нет») видит «залог наших будущих успехов»: и живым залогом мог считать открытие Достоевского. С восклицаниями «новый Гоголь явился!» к королю русской критики прибежал Некрасов. Но именно Белинский закрепил за Федором Михайловичем статус первейшего литератора.

Считается, что он же придумал выражение «квасной патриотизм» (на самом деле это острота князя Петра Вяземского, которую Неистовый Виссарион как бы сейчас сказали, сделал мемом). Но он же писал в 1847-м другу и коллеге-критику Василию Боткину:

«Я — натура русская. Скажу тебе яснее: je suis un Russe et je suis fier de l’être (Я русский, и я горжусь этим). Не хочу быть даже французом, хотя эту нацию люблю и уважаю больше других».

Белинский твердил, что главное в литературе — служение народу (и этим «породил» Чернышевского с Добролюбовым и большевистское отношение к искусству). Василий Боткин был эстетом и стоял за «искусство для искусства» — но это не мешало дружбе. Еще одно странное сближение: Василий Боткин был родным братом светила медицины Сергея Боткина и дядей Евгения Боткина, лечащего врача семьи Николая II, принявшего мученическую смерть в Ипатьевском доме.

Разночинец Боткин видел светлое будущее не в терроре: русские, наделся он, станут «народом аристократическим, народом ученым и народом воинственным, народом промышленным, торговым, общественным».

При всей противоречивости и пылкости натуры (что многие списывали на чахотку, из-за которой Неистовый и умер, не дожив до «пушкинских» 37 лет), была одна неизменная черта — отношение к другому классику и свободолюбцу, Тарасу Шевченко.

«Вражда к таким либералам»

Нет, он отнюдь не возражал, чтобы сочинения с использованием малороссийских говоров приносили «пользу южнорусским простолюдинам-читателям».

Но о Кобзаре он так писал основателю русской пушкинистики и другу Гоголя Павлу Анненкову: «Здравый смысл в Шевченке должен видеть осла, дурака и пошлеца, а сверх того — горького пьяницу, любителя горелки по патриотизму хохлацкому».

Он говорил, что нарочитая «простота стиля» (а по-другому и не выходило, если писать только «по-хохлацки») не воспитывает южнорусского простолюдина, так и оставляет его провинциалом, не знающим ни Гоголя, ни Пушкина.

Неистового разъярила поэма Шевченко «Сон» — хотя, казалось бы, едкая сатира на Николая I должна была ему понравиться.

Но Белинский увидел хамство в том, как Шевченко написал о жене императора Александре Федоровне — не как о «представительнице правящего режима» (тем более что царица была предельно далека от политики), а как о женщине.

То есть: «Царица-бедняжка, как опенок засушенный, тонкая, длинноногая и еще, на беду сердечную, больна головою, вот тебе и богиня». Александра Федоровна во время мятежа декабристов пережила потрясение — у нее, некогда одной из первых красавиц Европы, развился нервный тик, она исхудала. Но царь — и это было известно в Петербурге — чтобы поддержать жену, называл её своей богиней. Это и стало поводом для «стендапа» Шевченко.

А ведь именно императрица сыграла в судьбе Тараса Григорьевича решающую роль. Гвардейский полковник Павел Энгельгардт, у которого молодой крестьянин Шевченко служил домашним художником, решил отпустить талантливого крепостного на волю, но за выкуп. Для сбора средств была объявлена лотерея, о которой воспитатель престолонаследника, поэт Василий Жуковский рассказал императрице.

Александра Федоровна, которая была попечительницей всех благотворительных учреждений империи, приняла живое участие в судьбе Тараса. Из 2500 рублей (около 30 млн на современные деньги) почти половину внесли императрица, великая княжна Мария Николаевна и наследник Александр Николаевич, будущий император Александр II. Поэтому «сатирическая» поэма «Сон» была проявлением черной неблагодарности.

Белинский негодовал: человек, который считает себя вправе судить чужую семейную жизнь, сам соблазнил невесту своего «благодетеля», художника и педагога Ивана Сошенко. Не с таким нравственным обликом становиться основателем национальной литературы и автором «Библии украинского народа», как местная интеллигенция называла поэтический сборник Шевченко «Кобзарь».

«Шевченку послали на Кавказ солдатом. Мне не жаль его, будь я его судьёю, я сделал бы не меньше, — писал Белинский. — Я питаю личную вражду к такого рода либералам».

Он пояснил причину вражды: «Это враги всякого успеха. Своими дерзкими глупостями они раздражают правительство, делают его подозрительным…»

Критик Аполлон Григорьев был уверен, что если бы Белинскому было отпущено ещё год-два, то он бы попал к славянофилам. Но это никак не доказуемо, хотя и вполне логично.

При этом из писем и статей Неистового следовало: большая литература будет обогащаться благодаря вкладу каждого народа, живущего в России. «Только живя самобытною жизнью, может каждый народ принесть свою общую долю в русскую сокровищницу», — писал Белинский. Кого он не терпел, так это узколобых шовинистов, в том числе тех, кто ставил целью оторвать свою родину от «москалей».