В Великобритании есть универсальные способы объяснять проблемы. Например, если речь идет о Brexit, вспоминают Россию. Если о подозрительных фургонах у военной базы — Иран. Доказательства при этом необязательны.

ИА Регнум

Достаточно подобрать нужную интонацию и поставить перед обвинением словосочетание «с высокой вероятностью», которое защищает политика от необходимости отвечать за точность заявлений.

Премьер-министр Энди Бёрнем сообщил, что после прихода на Даунинг-стрит спросил у коллег, вмешивалась ли Россия в референдум 2016 года, и получил «однозначный положительный ответ». Кто именно ответил, на основании каких материалов и что конкретно делала Москва, глава правительства объяснять, конечно, не стал.

Позднее формула стала осторожнее: «вмешательство» уже оказалось не установленным фактом — просто, мол, маловероятно, что его не было. Также было уточнено, что российские действия не повлияли на результат голосования.

Получилась очень удобная конструкция. Россия «виновата» достаточно, чтобы попасть в заголовки, но недостаточно, чтобы возник вопрос о законности обвинений.

политикаВыбор из двух зол: Британия признала, что Brexit обернулся для нее провалом

Спасти туманное обоснование неловко попытался директор МИ-5 Кен Маккаллум. Он рассказал о публикациях российских СМИ, а также об активности неких «троллей» и «ботов», но тут же провел принципиальную границу между «попыткой вмешательства» и изменением исхода голосования. Ведь последнего, как признал Маккаллум, не было.

Особенно эффектно всё это смотрится на фоне доклада парламентского комитета по разведке и безопасности 2020 года.

Тогда представители ведомства не смогли сделать твердый вывод о вмешательстве в референдум, поскольку правительство не заказало полноценную оценку и фактически не искало ответа. Кабинет затем отказался от ретроспективного расследования, заявив, что не видел доказательств успешного влияния.

Теперь пробел в расследовании заполняют демонстративной убежденностью. Раньше доказательства не искали, сегодня подробности засекречены — зато вывод уже можно объявить «ясным».

В британской политике отсутствие публичной доказательной базы, похоже, окончательно перестало быть недостатком аргументации и превратилось в свидетельство «особой секретности».

С инцидентом у авиабазы Фэрфорд технология еще занятнее. Пятерых британцев задержали после сообщений о трех подозрительных фургонах — взрывных устройств в них не нашли, обнаружив некоторое количество бензина. Позднее число задержанных выросло до семи, однако всем назначили залог, а обвинений не предъявили.

политикаКанистры и три фургона: Британия ищет «иранский след» в странной истории

Это само по себе ничего не доказывает и ничего не опровергает: освобождение под залог может быть обычной частью расследования. Но именно в этот момент правительство решило перейти от полицейской осторожности к геополитической определенности.

Бёрнем объявил о «высокой вероятности» участия Тегерана и о том, что руководством операцией «почти наверняка» занимался Корпус стражей Исламской революции (КСИР). А глава МВД Шабана Махмуд добавила, что предполагаемым координатором был какой-то «известный человек, находившийся в Иране».

Публично проверяемых материалов, связывающих подозреваемых с этим координатором или с КСИР, представлено не было. Раннее заявление Бёрнема ограничивалось «ощутимыми признаками» и обещанием сообщить подробности позднее.

Тегеран обвинения отверг. И даже если у британских служб действительно есть закрытые данные, для общества всё равно действует знакомая модель: силовики продолжают расследование, обвиняемых нет, доказательства не показаны, зато политический вердикт уже экспортирован союзникам и закреплен совместным заявлением.

История вокруг авиабазы стала выглядеть еще более странно после того, как США вывели оттуда стратегические бомбардировщики B-1B.

политика«Кругом тараканы и крысы». В Пентагоне начались чистки украинских лоббистов

Британские власти поспешили связать решение с предполагаемой угрозой авиабазе. Хотя несколько задержанных, подозрительные автомобили, канистры с топливом — набор громкий, но не вполне сопоставимый с экстренной эвакуацией целой группы бомбардировщиков.

Тем более что американцы начали сокращать авиационное присутствие не только в Фэрфорде. Самолеты выводились и с других передовых площадок, задействованных в ближневосточном конфликте. Это плохо вписывается в версию о локальной угрозе, но гораздо лучше — в версию о плановом завершении или пересмотре всей операции. Или о полном неверии в умение союзников обеспечить безопасность.

Держать B-1B за рубежом без понятной боевой задачи дорого и хлопотно: нужны снабжение, охрана, техническое обслуживание, боеприпасы, персонал и постоянная готовность инфраструктуры.

Если Вашингтон решил, что сценарий ударов по Ирану больше не требует такого масштаба присутствия, возвращение самолетов домой было рациональным шагом и без всяких фургонов у английской базы.

Инцидент в таком случае оказался удобным публичным объяснением. Можно вывести бомбардировщики, сослаться на меры предосторожности и одновременно подчеркнуть «иранскую угрозу» — даже если реальная причина лежит в широком пересмотре американских военных планов.

политикаБританский министр обороны сбежал потому, что закончились деньги на армию

А для ВВС США переброска стала еще и полезной тренировкой: массовый вывод стратегической авиации с зарубежных баз сам по себе является важным элементом военного планирования.

Для «российского сюжета» время тоже было выбрано удачно. За две недели до обвинений сам Бёрнем признал, что Brexit принес стране «больше вреда, чем пользы», и предложил рассматривать разные варианты — от таможенного союза и единого рынка с ЕС до полноценного возвращения в союз. После такого признания очень кстати «выясняется», что у провального решения был «внешний соавтор».

Выход из Евросоюза обострил проблемы британской экономики: многолетняя ориентация на дешевый импорт ослабила собственную промышленность и поставила страну в зависимость от внешних поставок.

Власти оценивали эффективность экономической политики прежде всего через выгоду для потребителя, тогда как сохранение производственных мощностей и надежность снабжения отходили на второй план.

Эта модель работала, пока международная торговля оставалась относительно стабильной, а необходимые товары можно было беспрепятственно покупать за рубежом. Тарифные барьеры, санкции и военные конфликты меняют условия: зависимость от импорта превращается из способа экономии в источник риска.

политика«Набор красивых формулировок». Чего ждать от нового премьера Британии

Ослабление глобальных производственных связей грозит Великобритании устойчивым ростом издержек, который будет всё сложнее компенсировать закупками дешевой зарубежной продукции.

При этом ставка на интересы потребителя не решила проблему высокой стоимости жизни и ведения бизнеса внутри страны. Особенно остро противоречие проявляется в энергетике: дорогое электричество увеличивает расходы населения и снижает конкурентоспособность промышленности.

Закрытие энергоемких предприятий может улучшать национальную статистику выбросов, но одновременно усиливать зависимость от импортных товаров, производство которых просто перемещается за границу.

Для выхода из ситуации необходимо признать, что восстановление промышленности и снижение внешней зависимости имеют свою цену. Собственные предприятия, резервные мощности и альтернативные поставщики не всегда способны обеспечить самые дешевые товары, зато уменьшают уязвимость перед внешними потрясениями.

Есть и менее заметные последствия Brexit. Заявленная перед выходом «глобальная Британия» выглядит скромнее, чем было обещано. Правительственная оценка соглашения с Австралией дает прибавку к ВВП всего 0,08% в долгосрочной перспективе, а вступление в Транстихоокеанское партнерство — около £2 млрд к 2040 году.

политикаСтармер использовал Россию, чтобы отвлечь внимание от мигрантов-убийц

Сделки могут быть полезными, но масштаб официально ожидаемой выгоды сильно контрастирует с наполеоновскими планами по замене ближайшего и крупнейшего рынка торговыми горизонтами на другом конце планеты.

Даже некоторые символы «освобождения от Брюсселя» приходится отменять. Британия решила вернуться во флагманскую программу Европейского союза Erasmus+, которая поддерживает сотрудничество и обмен в сфере образования, профессиональной подготовки, молодежной политики и спорта, с 2027 года — спустя шесть лет после выхода из программы — и заплатит за участие £570 млн за первый год.

На границе тем временем государственное исследование фиксирует выросшее после выхода из ЕС число проверок — задержки влекут за собой расходы на водителей, хранение и штрафы, а наиболее болезненно бьют по производству с поставками точно в срок. Типичные дополнительные издержки при серьезной задержке оценивались в £200–300 на одну проверку.

И это не говоря о ситуации с иммигрантами, которая, вопреки лозунгам архитекторов Brexit, вовсе не улучшилась, и о возрастании напряженности центра с Шотландией, Уэльсом и Северной Ирландией, открыто провозгласивших курс на самоопределение.

Поэтому Лондону приходится использовать образ России, удерживая его в строго рассчитанных габаритах. Наша страна должна выглядеть достаточно опасной, чтобы оправдывать новые меры безопасности, бюджеты и политическую мобилизацию.

политика«Разъединенное королевство»: Великобритании всё труднее сохранять единство

Но утверждать, что Москва обеспечила успех референдума, английским элитам тоже нельзя: это означало бы публично усомниться в устойчивости британской политической системы и легитимности решения, которое государство исполняло десять лет.

В итоге получается так: «Доказательства предъявлять не будем, но выводы общество должно принять». Власти королевства попали в ловушку, парадоксальным образом одновременно убеждая публику и в «российской угрозе», и в ее несостоятельности.

С Ираном, вполне вероятно, ставят похожий спектакль, только вместо ботов — фургоны. Но и тут вместо ясного ответа — «высокая вероятность», а вместо обвинительного заключения — голословное заявление.

Британские же политики, получается, по счастливому совпадению не отвечают вообще ни за что — даже когда провалы всем очевидны.