Борис Першин — известный в Москве катарактальный хирург. Сам себя называет «популяризатором красивой офтальмологии». С 2022 года он в качестве волонтера регулярно приезжает в Донецк, где оперирует и бойцов, и жителей ДНР, и людей, эвакуированных из прифронтовых населенных пунктов, десятки лет остававшихся при Украине без квалифицированной медицинской помощи.

ИА Регнум

В интервью главному редактору ИА Регнум Борис Першин рассказал об устройстве человеческого зрения, наиболее распространенных глазных заболеваниях, страхах перед первой поездкой в Донецк, сложной операции беженцам из Часова Яра, о том, как он сам видит завершение специальной военной операции и почему ее просто необходимо довести до конца, не останавливаясь на полпути.

— Борис Сергеевич, когда я узнала, что вы популяризатор красивой офтальмологии, то сразу же закрался вопрос: разве бывает красивая офтальмология? Что в ней красивого?

— Офтальмология — это наука, которая изучает человеческий глаз. В глазу почти всё красиво. Красиво, как это выглядит. И это красиво математически. Глаз — это еще и оптическое устройство, которое собирает фокус на сетчатке. Задача доктора — сделать так, чтобы оно собирало его точно.

Общаясь с пациентами, выясняю их зрительные потребности. Они у всех разные. Скажем, у мотоциклиста и у ювелира они отличаются всем. Ювелиру надо объемно видеть вблизи, мотоциклисту надо очень хорошо видеть пространство в темноте, когда зрачок широкий.

— Глаз подстраивается под потребности человека?

— Мозг под это подстраивается.

Когда мозг что-то замечает, в глазу происходит фотохимическая реакция. Наши биологические линзы собирают лучи на сетчатке. В сетчатке свет превращается в нервный импульс. То есть поток фотонов влияет на белок, расположенный в клеточках-колбочках и на периферии-палочках, в результате чего рождается возбуждение в мембране клетки. Это возбуждение по зрительному пути идет в мозг, и мозг видит.

undefined

В общем, глаз — это умный фотоаппарат, который может фокусироваться на разных расстояниях. А мозг — это умная программа, которая два изображения собирает в одно объемное, благодаря чему мы видим. Зрительные потребности именно в мозге. И разная личность пользуется глазами по-разному.

Есть люди, у которых совсем не получается водить машину. Это может быть связано с формой роговицы, когда она очень выпуклая и на периферии очень много сферических искажений. Такие сферические искажения обычно бывают, когда глаз сильно близорукий и сильно вытянутый. Периферию он не видит. Как же он будет водить машину, когда ему нужно видеть пространство?

— Когда и как вы поняли, что хотите заниматься офтальмологией, что она красивая?

— На пятом курсе института. Я учился на педиатрическом факультете. И однажды попал в операционную к своему двоюродному брату. Он очень известный катарактальный хирург. И я понял, как это красиво.

— Красиво смотреть в микроскоп?

— И глазик очень красиво выглядит при этом.

— Даже с катарактой?

— Когда ты удаляешь мутное и ставишь прозрачное, человек доволен. Он не видел и теперь видит. То есть когда вот эта мутная субстанция удалена, а вместо нее установлена линзочка, которая идеально для этого глаза рассчитана, это тоже очень красиво и приятно.

Вторая мировая продвинула офтальмологию

— Вы в зоне СВО видели много травмированных глаз?

— Когда я приезжаю в зону СВО, то не провожу неотложные операции. Этим занимаются офтальмологи, которые работают в Республиканском травматологическом центре. У них с 2014 года колоссальный опыт неотложной офтальмологической помощи, который значительно больше и лучше, чем у большинства офтальмологов в мире. Там же 10 лет война шла, но никто об этом не говорил. И они все 10 лет пациентов оперировали.

Я им в основном помогаю по хирургии катаракты. Они мне собирают некоторые очень сложные случаи, которые совсем запущены. К тому же катаракта может быть результатом минно-взрывного ранения, когда невозможно фиксировать искусственный хрусталик классическим способом.

— То есть они более опытные именно в боевых травмах, а вы — в «мирных» заболеваниях?

— Да, по плановым операциям.

— Выходит, правду говорят, что война двигает медицину?

— Конечно. Вторая мировая война способствовала появлению искусственных хрусталиков как таковых.

У британского офтальмолога Гарольда Ридли был интересный случай с летчиком. Кабину самолета расстреляли, и осколки попали в глаз. Глаз зашили, но там остался осколок, с которым ничего не произошло. На него не было иммунной реакции. Он находился внутри глаза несколько лет, и глаз абсолютно нормально функционировал, несмотря на наличие этого инородного тела.

— А если бы он в коже был, он бы дал воспаление?

— Да. В коже он бы дал воспаление, потому что внутри глаза нет лимфатической системы. Задача оптических средств — быть прозрачными, поэтому глаз — это барьерный орган.

До этого хрусталик удаляли, когда помутнение становилось слишком сильным, и новый хрусталик не ставили. А Ридли придумал первый искусственный хрусталик и поставил его в глаз.

Всё мировое сообщество офтальмологов говорило, что это плохо: «Это же инородное тело. Зачем это нужно? Мы и так отлично работаем». Но при участии Ридли была организована фирма, которая стала делать эти хрусталики. Поток пациентов не ослабевал, потому что приходишь — и без очков вдаль видишь. Хорошее дело всегда побеждает.

— Ридли понял, что если осколки от кабины самолета не дают воспаление, то можно и другое инородное тело в глаз вставить?

— Он из этого же материала сделал хрусталик. И потом научились хрусталики рассчитывать. Понятно, что эту технологию рано или поздно кто-то всё равно бы придумал. Но именно Вторая мировая война подтолкнула медицину к созданию искусственных хрусталиков.

Сейчас портрет пациента, которому производят замену хрусталика — это человек, у которого есть очки для вождения, для компьютера, для чтения. Он устал их менять и хочет избавиться от всех сразу. То есть человеку в возрасте 45 плюс, который вблизи видит в одних очках, а вдаль — в других, можно поставить хрусталик, который позволяет видеть на разных расстояниях. Ему удаляют прозрачный хрусталик через прокольчики в 2 миллиметра. И он без всех этих очков дальше глазками пользуется.

— СВО уже к чему-нибудь подтолкнула офтальмологию?

— Мы об этом узнаем после. Военные офтальмологи получают огромный, колоссальный опыт. Делают огромное количество очень высокотехнологичных операций. Могу точно сказать, что эта отрасль — в надежных руках. Наверное, среди них есть какой-то мыслитель, который как-то это дальше подтолкнет.

— Глазные травмы, которые бойцы получают на СВО, отличаются от травм прежних войн? Сейчас же используется новое оружие.

— Я не видел своими глазами травмы прежних войн. Но травмы 2022 и 2026 годов сильно отличаются. Тогда самым распространенным повреждением глаз был сброс с беспилотника маленькой пластиковой сипухи, которая не перфорировала глаз, а вся осаживалась в роговице. Роговица — это прозрачная поверхность, которая осталась непрозрачной. И человек месяцами лежал в глазном отделении и всё равно терял зрение, нуждался в пересадке роговицы.

Сейчас это, скорее, повреждения от FPV-дронов. Это больше осколочные минно-взрывные ранения. Они перфорируют и глаз, и кости. Есть такое понятие — акубаротравма.

На самом деле про это лучше поговорить с военными офтальмологами. Я все-таки гражданский специалист, который ездит туда делать плановые операции, в которых люди тоже нуждаются.

— А почему в ДНР скопилась большая очередь людей со сложными катарактами?

— Потому что туда приезжают люди из других новых регионов, где помощь гораздо хуже организована, чем в ДНР. Оттуда поуезжали врачи, которые умели эти катаракты оперировать. Рабочих рук стало меньше, а пациентов — больше. И эта проблема накапливается. Не только я туда приезжаю. Разные волонтеры туда ездят. И не только по офтальмологии. Рано или поздно всем помогут. Просто сейчас есть такое узкое место. И хорошо, что могу помочь.

«От жидкости к кирпичику»

— Война как-то усугубляет течение глазных заболеваний?

— Катаракты — это естественные процессы, даже не заболевания.

У человека — хрусталик. Он находится внутри капсулы и состоит из коллагена. Само вещество — это как волосы и ногти. Оно непрерывно растет всю жизнь. Поэтому у новорожденного хрусталик почти как жидкость. Я 12 лет работал в центре Димы Рогачева, руководил офтальмологической службой и оперировал там детей от 0 до 18 лет. Когда совсем мелких оперируешь, этот хрусталик высасывается.

А сейчас я оперирую в основном взрослых. Если это бабушка или дедушка в возрасте 80 плюс, хрусталик дробится ультразвуком, как кирпичик.

У всех людей на планете Земля хрусталик находится в переходном состоянии от жидкости к кирпичику. И в какой-то момент он твердеет так, что мышца, которая находится вокруг него, не может изменить его форму и фокус. Хрусталик — это линза, которая может менять свою кривизну. Именно за счет этого мы можем смотреть вдаль и вблизи. И однажды человек теряет возможность смотреть вблизи.

Если вы покажете годовалому ребенку картинку в телефоне, он уткнется в нее носом. Он правда видит, так как у него сумасшедшая аккомодация (способность менять кривизну хрусталика). А если вы покажете картинку сорокалетнему, он ее отодвинет, потому что у него эта мышца уже не так хорошо работает.

В какой-то момент эта линза становится плотнее, а потом — еще и мутнее, потому что волокна растут, растут, растут, и в какой-то момент всем не хватает еды. Метаболизм обеспечивает еще и прозрачность. Когда он перестает это делать, хрусталик становится мутным. Вот это и есть катаракта. Это не болезнь, а возрастное состояние.

Мне очень интересны человеческая оптика и сложные хрусталики. Сейчас мне интереснее всего сложный оптический глаз. Длинный, короткий, с большим астигматизмом. Когда человек мне говорит: «Я вышиваю, на мотоцикле ночью катаюсь и за компьютером сижу. И всё хочу без очков». Вот и эти задачи решаю.

Умение анализировать информацию

— Почему вы вообще решили ехать в Донецк в 2022 году? Тогда у нас в стране реакция на СВО была неоднозначной.

— Когда началась СВО, я вообще не знал, что между нашими странами что-то не то. Я находился на острие борьбы с цитомегаловирусом (вирус из семейства герпесвирусов, антитела к которому, по разным оценкам, есть у 50-90% населения Земли, способен влиять и и т.ч. на зрение. — Прим. ред.). Для меня это стало шоком, как и для всех. Но я просто очень хорошо умею анализировать информацию.

Я кандидат наук еще с 2012 года. У меня по гидродинамике глаза была диссертация. И чтобы разработать алгоритм борьбы с этим мегавирусом, я прочитал невероятное количество статей.

В медицине тоже есть статьи, которые являются рекламой. Если ты умеешь правильно работать с информацией, ты можешь отличить рекламу от фундаментального исследования. Ты сразу поймешь, что это.

Я стал анализировать, и весь информационный шум разложил, чтобы самому разобраться в ситуации.

— За сколько дней?

— Где-то за месяц.

В Германии есть Институт изучения политических течений, который занимается сбором информации, компрометирующей Россию. Там работают журналисты, которые называют себя исследователями. Я прочитал значимую часть того, что они публиковали. Там нет объекта исследования. Там есть текст, который говорит о том, какие мы плохие. Они сразу выражают свое мнение, а это не является доказательством с точки зрения науки.

Я не разбираюсь в политике, но более-менее разбираюсь в статистике. Я знаю, что такое исследование. Оно предполагает сравнение и изучение по определенным позициям. И сразу как на ладони видны работы, у которых вывод придуман до того, как проведено само исследование.

«Давайте докажем, что этот препарат прекрасен», — таких якобы исследований тоже очень много. Причем в официальных медицинских журналах. Просто они значительно сложнее законспирированы, чем весь мусор, который нам вливали в 2022 году.

И я просто всё сравнивал и структурировал для себя. В итоге пришел к необходимости прочитать несколько книжек. И когда я узнал достаточно, то понял, что могу помочь тем, что я умею.

— А с друзьями и коллегами эту тему обсуждали?

— Обсуждал. Было интересно послушать чужое мнение. Да, были те, кто следил за политикой и даже помогали ДНР и ЛНР с 2014 года. Много москвичей даже в ополчение пошли. Но я, как многие, информационно находился вне этого. Всем было страшно и непонятно. Никто же не ждал этого.

И потом, мы в цифровом мире живем. Клиповое мышление — это не меньшая проблема современности, чем эпидемии и войны, потому что она исключает лобную долю.

У нас есть лобная доля, которая принимает решения. И есть ассоциативные зоны, в которых происходит анализ информации. А клиповое мышление упрощает сигнал, и мы просто листаем ленту. То есть клиповое мышление выключает механизм принятия решений.

— То есть у человека эта зона может атрофироваться, если он постоянно клипами мыслит?

— Атрофия — это весьма конкретное медицинское понятие. Клиповое мышление уменьшает ее активность.

— А в эволюционном плане это как-то скажется на человечестве?

— Это неизвестно. Но могу сказать, что количество близорукости в мире растет.

Близорукость — это когда глаз длиннее, чем фокус. У европейцев глаз физически может расти до 25 лет. Ребенок рождается маленьким. У него голова маленькая, и глаз в длину 16 мм — коротенький. У взрослого глаз в длину от 21 до 24 мм.

Основной период роста глаза — это первые два года. Вторые два года — чуть менее интенсивный рост. Потом уже он должен остановиться. Но если мы смотрим всё время вблизи, у человека напряжена аккомодация, и фокус отодвигается. Глаз думает: «Я могу вырасти, чтобы фокус был на сетчатке». И у человека получается зрение минусовое. Глаз вблизи видит, а вдали не видит ничего.

Это можно связать с тем, что люди научились читать. Пока человек не умел читать, глаз высших приматов был сделан для зрения вдаль.

В течение XX века близорукость стала появляться значительно чаще. Но за последние 15 лет количество детской и подростковой близорукости увеличилось кратно. Считается, что к 2050 году больше половины населения Земли будет близоруким.

— Из-за гаджетов? Из-за чтения книг? Или всё вместе?

— И то, и другое — это зрение вблизи.

Я в детстве любил приключенческие книги, но всё время в библиотеке не проводил. Скорее, был активным ребенком. В какой-то из дней читал два часа, в какой-то — час, в какой-то — ни одного. Но посмотрите, сколько современных детей смотрят вблизи, потому что клиповое мышление привязывает внимание, исключая анализ и развитие.

— Выходит, при использовании гаджетов мы получаем не только близорукость, но еще и уменьшение нашей лобной доли, потому что мы от книги не получаем клипового мышления, а от гаджетов получаем?

— Но мы же не можем отказаться от гаджетов в современном мире. Вы же пользуетесь навигатором и мессенджерами. Тут дело не в самом гаджете, а в человеке, у которого этот гаджет в руках.

«Наши — это мы»

— У вас на футболке написано: «Наши не придут. Наши — это мы».

— Это значит, что не надо ждать, пока кто-то придет. Надо самому что-то делать.

— Вы поэтому поехали в Донецк?

— Да. Я умею хорошо оперировать глаза. Там в этом была потребность. И когда я туда в 2022 году начал ездить, там прям жестко бомбили. Причем потребность в этом была больше у солдат. Тогда речи про гражданское население было мало. Впрочем, пострадавшие мирные жители там тоже лечились.

— И так вы поехали в Донецк, никого там не зная. Как вообще вы собрались? Как себя настроили на это?

— Собрался в результате решений, про которые мы с вами поговорили. Это вполне себе хирургический подход. Если ты не знаешь, что внутри, ты проводишь операцию, которая называется биопсия. Когда онкологи не знают, опухоль это или нет, они берут кусочек этой ткани и относят морфологам, чтобы те в микроскоп посмотрели и решили, что это такое. Опухоль это или нет, злокачественная или доброкачественная.

И я решил: «У меня есть машина, поеду». Посовещался с друзьями, они мне маршрут проложили, чтобы к ВСУ случайно не заехать. В 2022 году это было вполне реально. И единственный страх, который я в себе преодолевал, — это то, что могу в плен попасть. Это было сложно. Но мне проложили маршрут через единственную на тот момент безопасную дорогу в Донецк — через Успенку. Так и поехал.

Надо было посмотреть, что там происходит. Пообщаться с дончанами. Мне дали контакты девушки-офтальмолога из Донецка. Она мне достала телефон заведующей отделением микрохирургии глаза в Республиканском травматологическом центре.

— Это же опасное место.

— Сейчас уже нет, а тогда было опасно. Оно близко к Авдеевке, регулярно стреляли возле него. Но этот страх можно растягивать. И я его преодолевал.

Договаривался с женой. У меня тогда двое детей было, а сейчас — трое. Она у меня тоже хирург-офтальмолог, занимается лазерной коррекцией зрения. Это грубо звучит, но без меня она тоже их прокормит.

— А этот поступок стоил того, что ваши дети могли без отца остаться?

— Ну не остались же. Мы ведь совещались. Жена такую же позицию заняла, что и я.

— Это вы ее убедили, когда начитались статей?

— Ее не нужно было убеждать. У нас общее мировоззрение. Позиции у нас были одинаковые. Просто она не очень хотела, чтобы лично я ехал. Вот об этом я с ней и договаривался. Многие мужики, которые воевать пошли, точно также со своими женами разговаривали.

Договорился и поехал. Созвонился с Ириной Витальевной (заведующей). Собрали пациентов и стали оперировать.

Сначала я оперировал минно-взрывные травмы и отрывы хрусталиков. Понял, чего не хватает. И так как я всю жизнь занимаюсь историческим средневековым боем на мечах, многие представители этого сообщества пошли на СВО добровольцами. Я только начал ездить, а люди уже воевали. Создали благотворительный фонд «ИСБ», чтобы им помогать.

Юридически я не очень подкован. Но Юра Самойлов, который организовал фонд, в этом деле мастер. Он помог мне собрать средства, чтобы купить аппарат (для проведения операций на глазах. — Прим. ред.). Купили. Там, правда, была одна ситуация. Он стоил 5 миллионов. Но один мой друг гениально договорился, чтобы выставочный аппарат, на котором сделали 30 операций (почти новый), продали за 1,7. Я собрал значительно меньше. А когда мы познакомились с Димой Егорченковым (политолог из РУДН), он это репостнул. За два дня набралась нужная сумма, и мы с ним аппарат туда отвезли. И он до сих пор работает.

— Вы сказали, что многие из этого сообщества исторического боя на мечах пошли на СВО. Но ведь война сейчас другая. Там не требуется фехтовать.

— Так они занимаются спортом, а не войной. Пошли в силу патриотизма, смелости и понимания ситуации.

— А в целом эти люди патриоты?

— 2022 год очень хорошо показал, кто патриот, а кто — нет. Как и в любом сообществе, произошел раскол. Кто-то уехал. Но это значительно меньшая часть.

— Есть прямая связь между историческим фехтованием и любовью к Родине?

— Конечно. Люди же фактически изучают историю. Это очень интеллектуальный и спортивный вид деятельности. Им это интересно. Я тоже люблю средневековую историю. И общий уровень понимания ситуации там высокий.

— А вы как туда попали?

— Я туда пришел, когда еще в школе учился.

— Вы в детстве хотели быть русским богатырем?

— Все хотели быть в детстве богатырями. Я сначала занимался греко-римской борьбой, потом случайно познакомился с людьми, которые сражались на мечах. Загорелся, понравилось.

— Вы говорите, что все мальчики мечтают стать русскими богатырями. Наверное, не все все-таки…

— У нас качественная женская сборная. Есть и девочки, которые очень хорошо умеют фехтовать. А так, конечно, не все мальчики этого хотят.

— Просто вы в 2022 году на своей машине на свой страх и риск поехали в Донецк. А те люди, которые побежали из России, вряд ли мечтали в детстве стать русскими богатырями.

— Не знаю. Я думаю, это у них была первая реакция на стресс. Тем более есть же логическая ошибка, когда мы ищем подтверждение своей правоты. А в современном мире можно найти подтверждение чему угодно, хоть плоской Земле. И получается, что люди на стрессе совершили ошибку, а потом из этого цикла не смогли выйти. Тем более это совпадает с тем, что распространение информации имеет вполне себе территориальный смысл.

В этом плане я считаю, что не надо блокировать «Телеграм». Это хоть какой-то способ транслировать нашу позицию на весь мир.

— На русском языке жители других стран читать не будут.

— Почему же?

Во-первых, русский язык достаточно распространен.

Во-вторых, современный компьютер может автоматически перевести любой текст. Когда я искал информацию по цитомегаловирусу, то читал очень много статей на китайском языке. Один сайт помогает статью найти, другой сайт помогает бесплатно получить целиком текст, третий сайт переводит. Тебе доступна любая информация, было бы желание. И когда мы сами себя ограничиваем, мы потом не можем свою информацию транслировать.

Те же китайцы выпускают целую кучу игр, которые продвигают китайскую культуру. Их сложнее будет расчеловечить. Вокруг них целая куча американских военных баз, но ведь там же люди. Люди же будут на Китай нападать. Эти люди должны думать, что они сражаются за всё хорошее против всего плохого. А если они видят картину, где те, против кого им предстоит сражаться, точно такие же люди, но с другими взглядами на мир, им будет сложнее.

— Вы правда в это верите?

— Да. Большинство людей, которые делают злые поступки, думают, что они всё делают правильно. Очень много зла совершается во имя справедливости.

— Как можно убить ребенка, думая, что ты делаешь это во благо?

— А если он москаль?

Я говорю о том, чтобы мы им мешали себя расчеловечить. Мы не сражались за информационное поле и давали другим людям спокойно трансформировать этих людей. Им очень долго доказывали, что все их проблемы из-за нас. Поэтому они радуются, когда стреляют по мирным кварталам Белгорода.

— А вы как относитесь к этим радующимся людям? Вы испытываете к ним ненависть?

— Стараюсь не думать об этом. Нам надо выиграть СВО. Главное — убрать эту угрозу нашему государству. Для нас этот конфликт экзистенциален. Если мы сейчас остановимся, европейцы разместят там свои войска с ядерным оружием. Получится, что всё стало еще хуже. Поэтому нам нужно границу отодвинуть. И мне кажется, что мы еще не устали от войны, как это было в 1917 году. Надеюсь, этого не случится. Спокойно и молча идем вперед. «Наши не придут, наши — это мы». Не надо имеющийся результат выдавать за желательный. Надо доделать до конца.

— Что надо доделать до конца?

— Чтобы на месте государства Украина не было угрозы государству Россия. Нам не нужно, чтобы было плохо людям, живущим там. Нужно, чтобы это государство перестало быть для нас угрозой.

«Я им свет дал»

— А не стали вы больше во время операции в Москве после донецкого опыта обращаться к Богу?

— Я в Москве делаю неосложненные операции. Оперировать 50-летнего москвича, который хочет смотреть на мир без очков, значительно проще, чем 80-летнюю бабушку после минно-взрывного ранения с контузионной дислокацией хрусталика. И там значительно больше осложненных катаракт, потому что люди не могут вообще с хрусталиком расстаться. И там есть люди, которым катаракту надо было лет 20 назад прооперировать.

У меня была супружеская пара. А там отделение на 35-45 коек. А я в городских больницах Москвы тоже работал и знаю, как увеличить койкооборот. Особенно когда амбулаторная хирургия (прооперировал человека, и он сразу домой пошел).

Собрали пациентов. Договорились, что кто неосложненный и адекватный, дома капельки капать будет, а завтра придет глазки показывать. Прооперировал даму, прооперировал мужчину. Спрашиваю: «Ты домой»? Он мне: «Я никуда не пойду». Оказалось, что их из-под Часова Яра эвакуировали. Она слепая была, он ее везде водил за ручку. А у него один глаз прооперирован еще в 2014 году, а на втором уже мутная катаракта стала, не видел. Я ему второй глаз прооперировал, а он всё равно: «Никуда не пойду, жену не брошу». И когда я уже работу закончил, то жена уже встала: «Так. Один глаз видит. Когда второй сделаешь?»

— Она вообще не видела, а вы ей вернули зрение?

— Да. Это как чудо. Люди девять месяцев в подвале сидели, а теперь я им свет дал. Это потрясающее чувство — быть катарактальным хирургом.

— А было что-то, что вас прямо потрясло в Донецке? Кроме того, что люди рутинно живут под обстрелами.

— Их трудолюбие. Стойкость невероятная. Понятно, что про их характер уже столько раз рассказывали, но всё равно интересно.

— Шахтеры.

— Не только. Для москвича я достаточно хорошо знаю своих предков. Я знаю, кем были мои бабушки и дедушки, прабабушки и прадедушки. А там я знаю даму, у которой шесть поколений врачей в Донбассе, и она всех их знает. Вот это очень круто.