«Береги моих сирот». Священное безумие Пелагии Дивеевской

Мещанке Пелагее Серебренниковой из Арзамаса было предсказано, что она станет «великим светильником православия». Это ей открыл великий чудотворец и прозорливец, преподобный Серафим Саровский. Кроме слов батюшки Серафима, ничто не указывало на то, что Пелагея станет одной из самых почитаемых стариц Дивеевской обители и будет прославлена в лике святых.

Когда мещанка Серебренникова только начинала путь к святости, муж бил ее смертным боем и сажал на цепь, а родня и соседи считали умалишенной.

Выражение «подвиг юродства», если и присутствовало в лексиконе арзамасских обывателей, то применительно к древним подвижникам, о которых так красиво рассказывалось в житиях святых. Но в уездном городке Нижегородской губернии в царствование Николая I такое поведение было нарушением правил благочиния — не более.

Когда знакомишься с биографиями стариц Дивеевского монастыря, уникального явления в русской истории конца XVIII — начала XX веков, есть ощущение, что исследуешь социологический срез всех сословий Российской империи.

Основательница обители, матушка Александра, — из родовитых дворян, чей род дал империи сановников, военных — и светских дам. Пророчица и Христа ради юродивая Параскева — из крепостных, которым даже фамилий не полагалось и которые не смели покинуть барское имение.

Блаженная Мария Дивеевская — из крестьян, что были освобождены реформой Александра II и устремились в города на заработки. Но в какой-то момент каждая из них «ломала» жизненный сценарий, предписанный сословием, имущественным положением и эпохой.

Важнее оказывались слова Христа, которые передал евангелист Матфей: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною».

Пелагея Ивановна Серебренникова, в девичестве Сурина, прежде чем взять крест, была горожанкой — и не из бедных.

Суровый отчим

Родилась она в 1809-м — в год победы Наполеона при Ваграме, выхода в свет труда Жан-Батиста Ламарка об эволюционной теории, первой книги басен Ивана Крылова и начала неудавшейся конституционной реформы Михаила Сперанского.

Арзамасский купец Иван Иванович Сурин владел кожевенным заводом, вел дела честно и успешно, семья жила в достатке.

Да и в целом промышленники и торговые люди уездного города богатели. До ярмарки у стен Макарьева монастыря было не так уж далеко (в 1817-м Макарьевская ярмарка переедет в Нижний). А императорский манифест 1807-го «О дарованных купечеству новых выгодах» подстегнул развитие коммерции.

Но в семью Суриных пришла беда — Иван Иванович внезапно умер, оставив жену Прасковью вдовой с тремя малолетними детьми. Ради сохранения семьи и капитала она вышла замуж повторно (точнее, тут постаралась ее родня — Бебишевы) за Алексея Никитича Королёва-Иконникова. Королёвы и Иконниковы — две знатные фамилии, своего рода негоциантская «аристократия», известная и в Поволжье, и на Урале, и в Сибири.

Отчим Алексей Никитич, не в пример родному отцу, был суров нравом. Детство Пелагеи прошло в большом арзамасском доме в работах по хозяйству.

С ранних лет в ней проявлялись странности: она притворялась «дурочкой», чтобы избежать мирской суеты (в которой слово купеческое часто прикрывало стремление обмануть ближнего) и сохранить сердце для Бога.

«И будешь ты свет миру…»

Мать, видя это, спешила выдать дочь замуж, считая ее поведение помехой для благополучия семьи. Когда Пелагее было 19 лет, нашли супруга, причем «с понижением в сословии» — мещанина Сергея Серебренникова.

В житиях святых подвижниц повторяется сюжет — «тяготилась замужеством». Но, судя по жизнеописанию Пелагии Дивеевской, супружество было тяжелым и для нее, и для Сергея.

Брак могло бы спасти рождение детей. Но двое сыновей умерли, не прожив и полутора лет, а дочь «Господь прибрал» нескольких недель от роду.

Младенческая смертность в Российской империи (как и в европейских странах) была высока. Доктор медицины Генрих Аттенгофер приводил данные по столичному Петербургу за 1800–1812 годы — 311 смертей на 1 тыс. родившихся.

«Проблема» решалась просто — рождением новых детей. Но, похоже, Серебренниковых насторожило то, как Пелагея говорила о смерти сыновей и дочери: Господь взял чад к Себе, чтобы они не ведали этой тяжелой мирской жизни. Родственники и муж удивлялись таким словам «блаженненькой».

Семья постановила — отправить Сергея и Пелагею с матерью Прасковьей в Саровскую обитель, испросить наставления и молитвенной помощи у батюшки Серафима, которого уже при жизни считали святым.

Преподобный принял купеческо-мещанскую делегацию из Арзамаса в своей келье. Благословил Сергея и Прасковью Ивановну — и отпустил с миром. А Пелагее сказал остаться — и разговаривал с ней не меньше двух часов.

Старица Пелагия рассказывала, что батюшка возложил на нее подвиг юродства, предсказал долгую жизнь в Дивеевской обители и то, что она возьмет на себя попечение о монахинях. А когда Серафим провожал Пелагею до ворот — это уже видели все паломники — поклонился молодой женщине до земли и сказал:

«Поди, поди, матушка, поди в Дивеево, побереги моих сирот-то и будешь ты свет миру».

Мытарства юродивой Пелагии

По возвращении из Саровской обители Пелагея по благословению отца Серафима стала учиться Иисусовой молитве — как молятся афонские старцы.

Но главное — начала юродствовать. Или, выражаясь языком Уложения 1845 года о наказаниях уголовных и исправительных, допускала «учинение шума, крика или иного бесчинства в публичном месте либо в общественном собрании». Нелепо одевалась, бегала по улицам, «безобразно крича», а по ночам стояла на коленях на церковной паперти — замаливала грехи свои и мирские.

Муж, который по меркам того времени не считался домашним тираном, «лечил» это безумие — приковывал к стене и бил. Когда меры в отношении «дуры» и «позора семьи» не возымели действия, вернул умалишенную жену в семью отчима — купца Королёва-Иконникова. В «родном» доме тоже следовали побои и приковывания на цепь.

В «варварской» Московской Руси к Божьим людям, обличавшим зло мира сего, относились с боязливым уважением. В Российской империи XIX века (при всей официальной приверженности православию — третьему столпу в триаде «православие, самодержавие, народность») социальные девиации исправляли по методу «надзирать и наказывать».

Отчаявшись, родная мать передала дочь для перевоспитания городским властям.

В житии святой есть эпизод: по распоряжению арзамасского городничего мещанку Пелагею Серебренникову избили до полусмерти. В житии сохранились слова матери, пришедшей в ужас от того, как власти исполнили родительское пожелание: «Клочьями висело ее тело, кровь залила всю комнату, а она хотя бы охнула».

Если верить житию, той же ночью градоначальнику приснился сон: за такие издевательства над беззащитной Христа ради юродивой гореть ему в аду. Как бы то ни было, городовым властям было отдано распоряжение — «дуру» не трогать.

А вскоре и домашние отступились от неправильной родственницы, выполнив простую просьбу — отпустить в Дивеевскую обитель.

Яма с кирпичами

Но и в стенах монастыря юродивая как будто посягала на важный элемент имперской триады — православие.

Бросала камни, била окна в кельях, обличала сестер в грехах, которые те скрывали.

Самой безобидной была «ежедневная работа», которую инокиня Пелагия исполняла до самой смерти: ежедневно она кидала кирпичи в яму, наполненную грязной водой, затем залезала, вытаскивала эти кирпичи — и вновь бросала в яму. Тяжёлый и на первый взгляд бессмысленный труд — такой же, как и ежедневная борьба с грехами.

Взамен получала побои и оскорбления. Первая ее келейница так жестоко истязала Пелагию, «что смотреть на это было невозможно без жалости».

Но всё же мало-помалу для сестер становилось ясно: безумная Пелагия ведет себя так, как поступали блаженные прежних веков. Беспощадна она не только к чужим грехам, но и к самой себе: изнуряет жестким постом — на хлебе и воде, спит на битых кирпичах, ходит в рубище. Но главное — напоминает о том, о чем говорил батюшка Серафим: Дивеево — четвертый жребий Пресвятой Богородицы, и служение здесь особенное.

Пелагия неустанно повторяла, что пришла «поберечь сирот Серафимовых», призванных молиться за Церковь и мир.

«Обличая, ударила архиерея»

В Дивеевской обители Пелагия прожила почти 47 лет. Каждый день начинался для нее с молитвы, а дальше следовало тяжелое, видимое лишь Богу служение: юродство ради спасения обители.

В 1861-м, в год крестьянской реформы, обитель переживала собственный «переворот», вошедший в историю как Дивеевская смута. За год до этого по распоряжению нижегородского епископа Нектария община в Дивееве получила статус монастыря. Статуса попечителя и духовника обители добился властолюбивый иеромонах Иоасаф. Он называл себя учеником Серафима Саровского — но было известно, что батюшка не благословил его «руководить» Дивеевом.

Жёсткой опекой и стремлением рационализировать жизнь общины (никаких духовных даров, если они не по уставу) Иоасаф настроил против себя большую часть сестер. Но у него была группа поддержки. Началась распря «в духе антихристовом», которую предсказывал Серафим.

И вот тогда юродивая Пелагия напоминала сестрам, что не надо отступаться от правды, и воевала за эту правду по-своему: «била да колотила и, обличая архиерея, ударила его по щеке».

Возмущение сестер дошло до церковного начальства — и оно отступилось (помогла и жалоба, которую ученик преподобного Серафима мирянин Николай Мотовилов донес до императора).

Иоасафа перевели в другую епархию, а обители дали возможность жить без бюрократического присмотра.

Цветы для Пресвятой Владычицы

А суровая Пелагия, казалось, переменилась — та, что спала на камнях и продолжала кидать камни в яму, начала разводить цветники вокруг келий, говоря, что цветы радуют Пресвятую Богородицу. Молясь на крыльце своей кельи, блаженная перебирала букеты.

Тогда-то сестры и вспомнили, что ее обличения всегда сочетались с неожиданной лаской и утешением. С другой стороны, могла сказать матери-игуменье о недостатке евангельской любви: «Не ты здесь настоятельница — Сама Царица Небесная! А сирот Серафимовых я пришла поберечь!»

Старица точно знала мысли и тайные намерения людей, предсказывала события и строго вразумляла тех, кто уклонялся от истинного пути. Теперь не только молодые сестры (которых Пелагия называла «детками» и «дочками»), но и сама игуменья обращались к ней, прося молитв и вразумления.

«Вон сколько у меня деток-то», — говорила Пелагия другой блаженной Параскеве Саровской.

Время народного почитания старицы Пелагии пришлось на последние годы правления Александра II, когда после реформ сельский мир начал постепенно рассыпаться. Для крестьян, оказавшихся в новых условиях — зачастую «на полпути» между избой и фабричным общежитием, слово утешения приобретало особую силу. В Саровскую и Дивеевскую обители тянулись вереницы паломников. Пелагия принимала всех в своей келье, говоря, что делает это по благословению свыше и завету батюшки Серафима.

Последние годы жизни блаженной Пелагии пришлись на царствование Александра III Миротворца. Власть «подморозила» империю, но дивеевская старица предупреждала сестер о грядущих испытаниях.

Она продолжала «носиться» по монастырю в ветхом рубище, обличать и утешать, ухаживать за цветниками и молиться за «сирот Серафимовых», но годы брали свое. После почти полувека непрерывного служения она тяжело заболела и почти не вставала с узкой кровати в тесной келье.

Пелагия Дивеевская умерла 75 лет от роду, в 1884 году. Последние дни блаженная лежала, почти не открывая глаз. Сёстры по очереди дежурили у ее постели. Она причастилась Святых Таин. Перед самой кончиной матушка подозвала ближайших сестер и тихо, но твердо повторила: «Я поберегла сирот Серафимовых. Теперь всё на Царице Небесной».

Блаженную Пелагию Ивановну похоронили на монастырском кладбище, возле алтаря Троицкого собора. И ее могила очень скоро стала местом паломничества.

С конца 1918-го по указаниям Ленина началось массовое закрытие монастырей. До Дивеевской обители очередь дошла в десятую годовщину революции. После разорения монастыря останки блаженной Пелагии чудом остались нетронутыми.

Возрождение Церкви в 1990–2000-е годы позволило вернуть из забвения многие святые имена: в 2004 году блаженная Пелагия (Серебренникова) была прославлена в лике святых вместе с другими дивеевскими блаженными.