Героизм поневоле: романтизм или жертвенность?

Недолго я довольствовался миром после воскресной монастырской литургии. Внезапным звонком дежурного по госпиталю начался полнейший переполох.

— Валентин Витальевич, поступило распоряжение вам завтра убыть в командировку!

— Куда?

— Туда!

— А можно как-то конкретнее задачу поставить? Я всё-таки уже не простой солдат…

— Точнее не могу, звоните начмеду, — завершил с некоторым сочувствием дежурный офицер.

Начальник медицинской части госпиталя тоже ограничился витиеватыми фразами без конкретики, несколько раз повторяя, как мантру, «туда». Этим словом в любых разговорах в начале СВО кодировали направление командировок, хотя из контекста всё было очевидно, как ясный день.

Не всё было в разговоре с начмедом так безнадежно: помимо известных прописных истин я узнал, кого буду менять, и начал с ним переписываться в «телеге».

Коллега по скальпелю со знанием дела стал методично рассказывать, что с собой взять и в каком количестве. Не забыл упомянуть и про три бутылки качественной водки «на проставу».

В голове начался сумбур от переизбытка информации.

Требовалось «всё и сразу», «несмотря ни на что» и «вопреки всему» — завтра я должен был отправиться на автобусе в турне в поисках мотострелковой бригады, от которой буду заходить за «ленту». А еще отменить билеты на самолет семье, которая спустя полгода должна была прилететь ко мне, выехать и сдать свою квартиру хозяевам, а также успеть объехать спортивные магазины города для покупки туристической «снаряги».

В сложных ситуациях, когда нужен совет, я всегда звоню своему другу, который может меня и остудить, и ободрить. Как говорится, «брат от брата помогаем» (Притч. 18:19).

Мой друг — Слава — к тому моменту уже был ветераном подразделения специального назначения и не раз «поработал» в боевых командировках. Незадолго до начала СВО его перевели в другую, небоевую часть. Однако, даже находясь далеко от войны, он мог выдать любой расклад. Единственное, что для этого было нужно, так это дать исходные характеристики работы: какие перед специалистом стоят задачи, в структуре какого подразделения предстоит работать и примерная локация с привязкой к времени года.

Разговор был долгим, хотелось узнать как можно больше и везде подстелить соломки на всякий случай, но время не позволяло. Это понимал и Славик, поэтому методично забивал гвоздями в меня самые важные мысли, не давая мне рассеиваться на маловажные, по его мнению, вещи.

— Главное — не геройствуй! Забудь о всяких сценах фильмов про войну. Если накрывает арта — прячься в ближайшем здании и не выходи сразу. Не беги на первый крик о помощи. Не перемещайся по открытой территории. Всегда бди и помни про безопасность. Лишний раз не выходи на улицу. Если выходишь, сразу думай о безопасности и смотри, какие укрытия есть рядом. Снаряд может упасть рядом в самый неожиданный момент, когда расслабишься.

Каждый тезис я принимал как аксиому и руководство к действию. Это был не просто инструктаж — Славик всё это прожил сам много раз, порой теряя рядом с собой самых дорогих и близких ему людей, о которых он никогда не перестанет вспоминать.

— Слав, а если в плен попаду? Как себя вести? Как вас инструктируют?

— Лучше об этом не думай! Если захватят, не бойся, сохраняй самообладание, информацию давай насколько возможно дозированно и опять-таки не геройствуй! А там, как Бог управит… Самое главное — не геройствуй!

***

К нам в отряд пришел капитан с жалобами на боль между ягодиц. Он сказал, что находится в командировке в горной бригаде специального назначения. На боевого офицера своей выглаженной и новенькой полевой формой он не был похож. Первая мысль, которая закралась ко мне в голову, — приехал за «корочкой» участника боевых действий.

Но потом я осекся и в оправдание ближнего подумал, что, возможно, это узкий специалист, который обеспечивает другую и не менее важную работу.

Осмотрев больного, я нашел у него достаточно распространенную среди нашего брата болезнь — копчиковую кисту, которая превратилась в большой абсцесс, гнойную полость между ягодиц. Оперировать нужно было в неотложном порядке, несмотря на то, что человек спокойно пришел на своих двоих.

Как у нас говорят, «с гноем шутки плохи».

Товарищ не ожидал такого поворота в первые дни командировки. Но деваться было некуда. По крайней мере, после моих железных аргументов он смирился и всё-таки согласился на операцию.

Как на зло, это произошло днем, когда шел наплыв раненых и больных. Операционные были заняты. Но была возможность прооперировать в палатке, которую мы дополнительно развернули на всякий пожарный.

Она стояла на улице рядом с главным зданием недалеко от приемно-сортировочного отделения.

Пётр — хирург из Москвы, — не сдержав хирургического интереса, подбежал ко мне поинтересоваться планом моей операции.

— Петь, да банальный «копчик», хочу под местной анестезией вскрыть…

— Под местной анестезией? — недоумевал коллега — Ты что! В нашем госпитале мы всегда делаем проводниковую анестезию [с блокированием двигательной иннервации ног. — Авт.]!

— Странно, а мы всегда под местной делаем — я засомневался, поскольку твердо считаю, что пациент максимально должен быть обезболен, и аргумент Петра мне показался очень уместным.

— Валь, попробуй! Причем ты описываешь такой большой абсцесс! Вот увидишь, понравится, и всегда так будешь делать.

Я нехотя согласился с Петром, хотя и всегда пытался получить новый опыт в хирургии.

Настя — анестезиолог, с которой мы вместе сюда приехали, — была не в настроении: ей стало скучно от безделия из-за того, что всю работу забрали на себя мужики. Так что, совместив «приятное с полезным», я предложил Насте мне помочь, и она сильно обрадовалась, что появилась работенка.

В этой новенькой палатке со свежим запахом брезента и резины запланированная операция была первой, поэтому пришлось потратить некоторое время на подготовку, взять дополнительные инструменты, растворы и препараты на случай экстренных состояний.

Все операционные сестры были заняты, поэтому мы решили работать сами.

Настя «уколола спину» больному и положила его на живот. Нужно было немного подождать, когда анестетик распространится между корешками спинного мозга и прервет всю чувствительную и двигательную иннервацию от спины до кончиков пальцев стоп. Еще раз проверив оснащение импровизированного операционного столика на ящиках от медицинских комплектов, я обработал руки и надел средства защиты.

Настя уселась напротив головы подопечного и, изучая его зелено-голубые глаза, продолжила с ним разговор, но уже немедицинского характера.

Вообще, опуская вопросы ощущения боли пациентом, хирургу психологически всегда удобнее оперировать на полностью обезболенной площади. Отпадала необходимость сделать двадцать уколов в разных местах, обходя гнойный очаг, и двадцать пять раз спросить у человека, не больно ли ему, проводя одновременно провокационные пробы на потерю чувствительности иглой.

К тому же хирурги знают, что анестетик плохо работает в кислой среде, которой является гной. И, если хирург работает с анестезиологом, ситуации, когда внезапно в ходе операции больной говорит громко «ай», становятся более редкими.

В этот раз я работал с Настей, поэтому был максимально расслаблен. Быстрым движением скальпеля я рассек кожу, которая большим красным желваком выступала в копчиковой области между ягодиц. Полость оказалась еще больше, чем казалась при осмотре. Серо-желтыми массами, похожими на сливки со слизью, гной рванул наружу, обдавая зловонием пространство палатки.

Но мои ноги подкосились, и я внезапно сел на корточки, и с другой стороны операционного стола я увидел широкие глаза Насти, также упавшей на пол.

Время сжалось до мгновений: за стенами палатки послышался приближающийся рев реактивного двигателя.

Всё, что мне когда-то говорил друг, моментально похерилось в памяти. Мне было страшно, и страх прижал меня к земле, не спрашивая, хочу ли я этого.

Пару мгновений, мысли стали сгущаться в оформленные образы.

— Настя! Беги в здание! — но она замешкалась.

— Настя, беги быстро в здание! — женская фигура, пригнувшись, побежала быстро из палатки, спрашивая на ходу.

— А ты?!

— Я здесь буду! Кто-то должен быть здесь…

Я всё еще сидел на корточках на полу, ноги не хотели выпрямляться. Мысль о том, что надо мной на операционном столе лежит обездвиженный человек, получила сильное развитие где-то за грудью.

— От осознания своей беспомощности наверняка ему было еще страшнее, чем мне? Было бы лучше, если он был под общим наркозом?..

Мысли продолжали занимать мозговой эфир.

Что-то во мне менялось, и так быстро, что отследить эволюцию чувственно-мыслительного конгломерата было просто нереально. Чтобы выпрямить ноги, потребовалось усилие.

Я поднялся, лег на спину больному и обхватил его руками, чтобы закрыть жизненно важные органы. Рев ракеты нарастал, как и мой страх. Ощущение фатальности нависло в воздухе. Вот-вот это сейчас произойдёт.

От снаряда, пущенного ЗРК «Бук», нас с беспомощным спецназовцем разделяла лишь прорезиненная брезентовая ткань палатки толщиной в несколько миллиметров.

Я зажмурил глаза и весь сжался, как будто маленький ребенок, когда понимает, что вот-вот настигнет отцовский ремень за провинность. Единственное, что вырвалось из груди истошным полукриком: «Господи, помоги!»

Руки сжались еще сильнее.

Рев стал стихать, а через пару секунд послышался отдаленный взрыв. Как оказалось, враг бил по штабу бригады, которая расположилась в заводской застройке в трех километрах от нас. Эта цель была более лакомая, чем медицинский отряд.

Через небольшое время в бронежилете прибежала Настя, захватив с собой еще один с каской для меня. Операцию закончили быстрее, чем выносили из палатки пациента.

***

В дальнейшем ситуация, когда приходилось работать в броне под угрозой артобстрела, была не одна. Вот такие есть риски у медиков, но, по моему глубокому убеждению, они не сопоставимы с теми, кто являет своим присутствием линию фронта и толкает себя вперед.

Был ли мой поступок геройским — не знаю, и вообще, что есть «геройские поступки», пожалуй, требует отдельных размышлений. Одно я знаю наверняка.

Этот вопрос вызвал бы у меня больше трудностей, если бы я уже умирал когда-либо на спине товарища или несколько десятков лет лежал бы недвижимым в кровати после того, как дерзнул кого-то закрыть своей плотью, а моя супруга каждый день бы мыла мне промежность и гниющие пролежни (если бы она у меня осталась бы).

Как я поступлю тогда, когда после такого испытанного опыта передо мной встанет еще раз выбрать: закрыть ли своим телом незнакомого ближнего или нет? И, если хватит сил еще раз поступить так же, то оценка этого поступка точно будет выходить за грани полномочий человеческого ума, а последний вердикт, определенно, останется за Богом.

В тот же момент времени воспитание моих родителей взяло верх над моим инстинктом, и я поступил как поступил. Больше размышлять не о чем.

Мой друг-спецназовец завершал свой «инструктаж»:

— А если я испугаюсь и спасую?

— Ты знаешь, Валь, когда мы идем на боевую работу, то не думаем об этом. Никто не знает, как поступит в экстренной ситуации, особенно в свой последний час. И мы в нашей группе заранее так рассуждаем и никогда не осуждаем друг друга, что бы ни произошло с нами.

Брат, езжай с миром, Господь с нами! И запомни: не геройствуй!