Сочувствие к солдатам, имитирующим болезнь: мудрость горечи поколений

Это случилось под конец моей службы в госпитале. В то время все попытки возвращения к Учителю были исчерпаны — по-человечески я сделал всё, что мог. Видя, в определенном смысле, тупик в своих стараниях, я периодически предавался долгим размышлениям, находясь в полном состоянии неопределенности.

Известный факт в обществе, что иногда человек может прикрываться своим болезненным состоянием по разным причинам. Иногда он хочет увильнуть от работы, иногда получить компенсацию, а бывает, что он хочет затянуть судебное дело или смягчить меру наказания судом.

Это явление всегда было актуальным и распространенным, в Вооруженных силах испокон веков с ним по-разному боролись.

Пожалуй, самое эффективное — это социальное порицание. Боец, обратившийся за медицинской помощью, автоматически получал «почётное» звание «косаря». Здесь же есть определённая градация, которую обычно задаёт общий дух коллектива: косарь — потому, что дал сам себе слабину; косарь — потому, что оставил коллектив наедине с общими трудностями; косарь — потому, что «чмо».

Последняя интерпретация имела большее распространение в голодные 90-е годы, в рассвет дедовщины в плохом смысле этого понятия.

За обращение в лазарет, медицинский пункт (на жаргоне «калечку». — Прим. авт.) просто могли искалечить еще сильнее. Ведь люди, которые не останавливаются в своём стремлении отлынивать от военной службы под маской несуществующей болезни, в медицине называются аггравантами (аггравация — преувеличение больным какого-либо симптома или болезненного состояния. — Прим. авт.) и тем самым нарушают статью Уголовного кодекса «Уклонение от прохождения военной службы», предусматривающую лишение свободы.

С точки зрения работы госпиталя косари забивают коечный фонд, привлекая на себя силы и средства, которые гипотетически можно было бы и не тратить. Хотя здесь есть и ещё один плюс. В эпоху «палочной» системы с помощью таких товарищей можно было повысить загруженность койки и её оборот, получив определенные бонусы к концу года.

В силовые структуры люди приходят разные. Задача военкома — дать шанс всем проявить лучшие мужские качества, но не у всех это получается…

Ввиду своей молодости, пылкости и как офицер я очень остро на это реагировал.

Молодые люди тянули на себя одеяло, отнимая моё внимание и время на заполнение документации от других, настоящих больных и операций. К тому же в моей памяти были свежи воспоминания времени, когда я руководил медицинской службой большой по численности войсковой части.

Передо мной в медицинском пункте сидел со злорадством молодой человек и, ухмыляясь, вещал, что мы ему должны и в каком объеме. В то же время мне в истерике с плачем звонила его мать, действительно думая, что её сын — самый настоящий больной, который вот-вот станет инвалидом из-за нашего бездействия.

Такие вот мне попадались персонажи, которые ради своей выгоды ни друзей, ни матерей не жалели.

С точки зрения правовых аспектов, чтобы вытянуть таких на чистую воду, нужно было вмешательство психолога и затем психиатра. Личностей, которые явно доставали, я сразу отправлял к психиатру.

Наш психиатр, Николай Иванович, некогда подполковник медицинской службы, со спокойствием поднимал трубку телефона и никогда не отказывал в помощи, даже порой догадываясь о мотивах запроса консультации. Это был добрый и скромный человек, представляющий авторитет терпения к ближним и незлобия.

И вот Николай Иванович однажды сильно смирил меня, рассказав одну очень интересную историю, которую я запомнил на всю оставшуюся жизнь.

В один из зимних дней мы оказались вместе в дежурной смене — я заступил дежурным по госпиталю, а наш психиатр — дежурным врачом по приемному покою. После обхода территории я встретил в столовой Николая Ивановича за отдельным столиком для дежурных и поспешил составить ему компанию.

О чём обычно разговаривают коллеги по работе? Конечно же, о том, что не сделано, и о том, что еще предстоит не сделать. Используя случай, я решил завести разговор об одном бойце на моём отделении с явными признаками аггравации.

— Ну разве так можно?! Николай Иванович, если он не образумится, придётся мне его вразумить обращением в прокуратуру! — в порыве подытожил я.

Умудрённый сединой доктор спокойно продолжал свой ужин, но при этом опустил свой пристальный взгляд на стол. Подождав немного, своим добрым, тихим и нежным тембром белохалатный коллега нарушил тишину.

— Вы знаете, коллега, послушайте, пожалуйста, моего совета: никогда не обращайтесь в прокуратуру с жалобой на человека. Никогда! Этот жесткий маховик закона перемалывает всё, что попадает под его каток, порой не опираясь на внутренние факторы и предпосылки дел человека.

— Но как же? Как тогда с этими негодяями поступать? Бить, что ли? Но до этого я опускаться не хочу! — моё возмущение получало большее развитие.

Не замечая этого, седой психиатр продолжал говорить со мной всё тем же ласковым тихим голосом, так что речь мне напомнила теперь больше отеческое наставление от самого сердца.

— Когда я был так же молод, как и вы, то проходил службу в медицинском батальоне. К нам обратился за помощью один молодой парнишка. Я его сразу подметил. Госпитализировавшись, он всячески пытался продлить своё присутствие в батальоне.

Диагноз был налицо: он не был психически болен, он был чистой воды аггравант! Такое стремление поселиться у нас на долгое время, конечно же, меня, молодого офицера, сильно возмутило. Но солдат стоял на своём. Диагноз аггравации обосновывать долго не пришлось; необходимые документы ушли в военную прокуратуру, а затем судом бойцу было назначено лишение свободы и прохождение дальнейшей службы в дисциплинарном батальоне.

Для меня это было личным успехом, которым я был изрядно удовлетворён. Время прошло, и об этой истории я позабыл. Где-то через год в приемно-сортировочном отделении нашего медбата я увидел знакомого бойца.

Это был тот самый солдат, который аггравировал когда-то в моём отделении и которого я отправил в дисбат. Однако на этот раз передо мной стоял сломленный человек с посттравматическим расстройством личности.

Оказалось, что в дисбате над ним издевались, разрушив его личность окончательно.

Чего я добился тогда? Точно не справедливости! Хотя всё было по закону и, на первый взгляд, мне казалось всё правильным.

Был практически здоровый человек, а стал психически больной. Я много сил потратил, чтобы хоть как-то ему помочь. Будь я чуточку мудрее, то оставил бы его у себя до конца службы. Кто знает, почему они к нам приходят. Кто знает, что было с подобными людьми в детстве, в их семьях, школах. Но знайте, если человек пришёл к вам, то значит, у него есть повод.

Ранимые, мнительные по жизни, которые стали такими не от лучших условий. Кого-то избивали родители, кого-то прессовали в школе с самого детства. Ну не может он дать отпор в воинском коллективе, ну не было у него отца! Лучше подыграйте такому и дайте ему передышку. И не жалейте на это своего труда. А в прокуратуру на людей точно жаловаться не надо…

Я был просто ошеломлён. От моего праведного возмущения не осталось просто ничего. Моя душа испытывала лишь трепет, а рот наполнился сильной горечью от боли, которой было пронизано каждое услышанное только что слово.

В безумии я сорвался со своего места и побежал к молодому Николаю Ивановичу в прошлое, чтобы успеть застать его в ординаторской и сообщить с болью, попытаться убедить, чтобы он ничего не предпринимал в отношении этого мальчишки.

Распахнув дверь кабинета, я застал за рабочим местом молодого капитана медицинской службы — психиатра, рядом с которым уже стоял другой человек в халате. Через белую материю виднелись две больших звезды на погоне, а в седых волосах я узнал своего собеседника.

Николай Иванович положил аккуратно руку на плечо себе молодому и что-то тихо говорил. Красные глаза его были полные слёз и в то же время выказывающие надежду. Казалось, что этот момент времени для него остановился и он никогда не покидал своего места рядом с капитаном. Но капитан уже не слышал его и продолжал бесконечно писать ту самую историю болезни.

Тишина. Что я мог сказать после этого? Как можно было продолжить разговор? Это была и исповедь, к которой моя молодая душа была не готова, это было и горькое отеческое наставление, которое до глубины души сохранилось отпечатком на моём сердце.

Увидел ли мой старший товарищ замешательство во мне — не знаю, но он завершил свой рассказ всё тем же ласковым тихим голосом.

Не помню, на каких словах мы расстались, разойдясь по дежурным постам. Об этой истории я вспоминал на протяжении нескольких месяцев практически каждый день и не могу забыть сегодня. Это горькое лекарство, попав мне в душу, продолжает менять её физиологию даже сейчас.

Сколько бы после этого ни приходили мне бойцы, в них я видел образ того мальчишки, душу которого можно поранить. Хотя, бывало, приходилось предпринимать меры, если дело касалось нарушения госпитального режима и обиды моих медицинских сестёр.

Став чуть взрослее, в этой истории я находил всё новые грани.

Почему мне было так больно, а Николай Иванович продолжал спокойно говорить? Как он обрёл мир в душе после такого случая? Со временем на этот вопрос я нашёл ответ среди житий наших святых — преподобной Марии Египетской, преподобного Силуана Афонского и преподобного Иакова Постника.

Вспоминая время, проведенное в госпитале среди степей, скажу, что Николай Иванович дал мне намного больше, чем мои коллеги по скальпелю. Авторитет хирургии, как апогей развития медицинского специалиста, с того времени стал для меня постепенно рушиться, превращаясь в сугубо ремесленную его часть.

И сегодня мне тоже приходится где-то подыгрывать моим пациентам, но зато сохраняя столь драгоценный душевный мир.